Водонос умер
Шрифт:
Внутри харчевни сидели маляр Али аль-Хама, мясник Махмуд аль-Хишт, зеленщик Заки Зейн и много других соседей.
Отец с сыном взяли по миске и подошли к Саляме, который, не говоря ни слова, наполнил миску Шуши бобами, полил их оливковым маслом из бутылки, стоявшей рядом, добавил приправ, пол-лимона, сверху положил лепешку. Отец пошел на свое привычное место и молча принялся за еду.
Подошла очередь Сейида, который не торопился протянуть Саляме свою миску. Он спросил:
— А бобы хорошие?
— Как свежая роза.
— А на вкус?
— Масло.
— Тогда
Саляма пошел было исполнять заказ, но Сейид вдруг передумал:
— Сказал же я тебе… дай бобов!
Тот без всяких возражений вывалил таамию из миски в поднос, зачерпнул бобов и уже собрался полить их маслом. Но мальчишка запротестовал:
— Только без масла, горячее очень!
— Будь по-твоему, муаллим Сейид.
Мальчишка загордился, ему было очень приятно слышать, как уважаемый человек называет его «муаллим». Он поправил жилет, подтянул ремни, державшие бурдюк.
5
Бобовые лепешки.
Тут Саляма подошел к приправам и намерился добавить их к бобам. Но мальчик опять возразил:
— Добавь лучше кислого молока.
— Изволь.
Саляма рассмеялся, дал Сейиду несколько бобовых лепешек, которые тот быстро затолкал в рот, — он хорошо знал, что отец никогда не одобрял подобных комбинаций. А что делать? Он любит и таамию, и бобы. Отец же выбирал только одно блюдо, считая, что довольствоваться нужно малым.
Оба поели, вымыли руки и миски, расплатились, поблагодарили хозяина и направились к выходу. На прощанье Сейид крикнул солидным голосом Харише и сыну Салямы Заки:
— Здоровья вам, мужики!
— Будь здоров, отец Сейид! — дружно ответили оба.
— Сегодня после обеда у трубы, — тихо произнес Сейид.
— Зачем? — непонимающе переспросил Хариша.
— Беле, — пробормотал Сейид.
— У меня ни шарика, — с сожалением сказал Заки.
— Ссужу.
Сейид заторопился, догоняя отца. На ходу бросил:
— Эй, Саляма! Мать еще жива?
Хозяин харчевни побагровел от злости. Шуша с явным осуждением посмотрел на сына. Тот пожал плечами.
— Так я обезьянку спрашиваю.
Хусейн захохотал, радостно загремел в бубен, посмотрел на Сейида единственным оком, озорно сверкавшим на его изъеденном оспой лице, стукнул обезьяну палкой и крикнул:
— Ответь же своему братцу, Саляма!
Держась за живот, Хусейн продолжал:
— Скажу тебе: твой отец водонос умер!
Сейид собрался отпарировать, но отец схватил его за руку и потащил за собой. Мальчишка уперся, ибо не собирался признавать себя побежденным. Волочась за отцом, он заорал:
— Твоя мать по стене бродит, как лунатик, а отца черти на сковороде жарят!
— Старо! — бросил Хусейн.
— А про смерть отца водоноса ново? Старьевщик.
Сидевшие в харчевне смеялись от души, одобряя находчивость Сейида.
Считая себя победителем, мальчишка
Обучая сына своему ремеслу, Шуша придерживался четко разработанного плана. Сначала он возил его на тележке, через несколько дней разрешил ходить рядом, а еще через некоторое время велел помогать толкать тележку, На следующем этапе обучения Сейиду было позволено носить на спине маленький пустой бурдюк. Наконец бурдюк стал наполняться водой, которую мальчишка выливал в первом же доме. Теперь же в обязанность Сейида входило не только самостоятельно поливать тутовицу в Большом дворце, но и во вторую очередь приносить воду в дом матери Абдаллы.
Третья партия воды полностью предназначалась для дворца. Подойдя к его воротам, Шуша велел сыну остаться на улице. Это очень расстроило Сейида. Почему? Из-за какой-то гаввафы? Не может быть, отец добрый.
Опорожнив все бурдюки, Шуша вывел свою тележку из ворот. Сейид вопросительно поднял голову:
— Чего ты не взял меня с собой?
— Нечего тебе там делать.
— Что так?
— Сам не знаешь?
— Не догадываюсь.
— Ты стащил гаввафу с дерева. А главный капитал водоноса — честность.
— Но то, что я сделал, не называется воровством!
— Тогда что же ты называешь воровством?
— Это когда ты берешь какую-либо вещь у человека, которому она нужна, а тебе самому — нет.
— Ну и ну! Кто это тебе сказал?
— Само собой разумеется.
— Воровство — это когда ты берешь то, что тебе не принадлежит по праву.
— А тебе кто это сказал?
— Бог.
— Не думаю, чтобы аллах так говорил.
— Проси прощенья у бога!
— Прости меня, великий аллах! И все же я настаиваю на том, что он так не говорил.
— Тогда что он мог говорить?
— Я считаю, что если мы берем у кого-то что-нибудь нам необходимое больше, чем владельцу этой вещи, то такое деяние нельзя считать воровством. Наоборот, тем самым мы помогаем аллаху правильно распределять его блага, утверждать его справедливость. И в самом деле, мы не берем того, что нам не принадлежит. Мы берем у других лишь то, чем их в избытке наградил аллах. Право же мы делаем богоугодное дело, не больше не меньше. И бог не должен на нас обижаться за это.
— Аллах не нуждается в чьей-либо помощи. Ему самому виднее, как распределять милости среди своих рабов. Мы же можем управлять лишь собственными поступками. Самолюбие и зависть к богатству других нас снедает. Можно ли сказать, что у человека чего-то не хватает, а у другого этого товара сверх нужды? Такого никогда не бывает. Все зависть…
— Во всяком случае обитатели дворца не слишком обеднели бы от того, что я съел бы одну гаввафу.
— И тебе она не очень была нужна. Вопрос заключается в том, что аллах наделил гаввафой их, а не тебя. Каждому свое — так велит аллах. А нам надлежит честно исполнять свой трудовой долг и терпеливо ждать его результатов.