Чтение онлайн

Обстановка в комнате для допросов была официальной. Два детектива были обходительны и воспитаны. Атмосфера была сердечной. Они сделали все, что могли, чтобы успокоить меня. Я сидел в изнуряющей духоте этого офиса, снова и снова прокручивая в голове свой рассказ о том, как Кен Барретт 1 октября 1991 года предложил свои услуги в качестве агента. Как он так явно признался в убийстве Пэта Финукейна 3 октября 1991 года и как констебль Особого отдела Сэм записал все это на аудиокассету.

Интервью длилось некоторое время, прежде чем нам пришлось завершить его на обед. Меня вежливо попросили не связываться с Тревором Макилрайтом и не обсуждать ничего из того, о чем мы говорили. Я отказался подчиниться. Я довел до сведения двух детективов,

что почти все остальные сотрудники уголовного розыска отвернулись от Тревора, потому что они совершенно неправильно поняли, что произошло. Я не поворачивался к нему спиной и не собирался этого делать. У меня были все намерения полностью сотрудничать с группой Стивенса, но я должен поддержать Тревора. Он был в ужасном психическом состоянии, мучаясь именно по этому поводу. Я уже пообещал, что зайду к нему домой на ланч. У меня не было желания нарушать это обещание. Справедливости ради по отношению к двум детективам, как только я объяснил это, они сняли свои возражения против того, чтобы я навещал Тревора. В любом случае, предполагалось, что Тревор и я сговоримся сделать все возможное, чтобы поставить в неловкое положение бедный Специальный отдел. Это было не так. То, что было сделано в 1991 году, изменить было невозможно. Не тем, что мы с Тревором могли бы сделать или сказать. Истину нельзя изменить… по крайней мере, я так думал. Я забыл о невидимой руке Особого отдела. Он был готов влепить мне оплеуху.

Обед с Тревором был очень насыщенным. Мое сердце потянулось к нему. Сейчас он находился в таком душевном расстройстве, что не мог мыслить здраво. Я заверил его, что нам обоим абсолютно нечего бояться какого-либо расследования. Что касается меня, то мы оба сделали все, что в наших силах, в сложившихся обстоятельствах. В те дни Специальный отдел диктовал темп и направление всех расследований уголовного розыска. Я протоколировал и записал множество подобных случаев.

После обеда я вернулся в командный офис 3-й группы Стивенса в Сипарке. Два детектива допрашивали меня, очевидно, выискивая какой-то недостаток. Атмосфера время от времени менялась с сердечной на официальную, но я никогда не чувствовал какого-либо чрезмерного давления. Я часто прибегал к одной и той же уловке, чтобы заставить подозреваемого потерять бдительность, в то время как я позволял ему загонять себя в угол. Эти два английских детектива хорошо справлялись со своей работой. Интервью длилось два часа, пока мы корпели над моими записными книжками и дневниками. Я покинул Сипарк в 4 часа дня, опустошенный.

Я вернулся в 9 утра на следующий день, в среду, 28 апреля 1999 года. Допрос возобновился с теми же двумя детективами. Атмосфера снова была сердечной. Очевидно, вчера они достаточно наслушались моих протестов и примеров «грязных трюков» Специального отдела. На этот раз все перешли прямо к делу. В течение получаса они начали записывать мои свидетельские показания. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они завершили.

В нем не содержалось никаких утверждений о неподобающем поведении Специального отдела. Там не было никаких упоминаний о предательстве Сэма. Никаких упоминаний о вопиющих попытках Сэма помешать нам. Заявление представляло собой полный и фактический отчет о признании Кена Барретта в убийстве Пэта Финукейна. Доказательства, содержащиеся в заявлении, были направлены только на привлечение к уголовной ответственности Кена Барретта. Любое копание в грязном белье или обвинения в нечестной игре со стороны Специального отдела могут быть выдвинуты позже, если это необходимо.

Мне было достаточно поставить детективов в известность об этом на случай, если позже возникнет необходимость обратиться к таким вопросам в Королевском суде. Детективы были сосредоточены на своей узкой задаче: привлечь к ответственности людей из БСО, ответственных за убийство Пэта Финукейна. Любое препятствие со стороны Специального отдела в прошлом не имело для них значения. Они заверили меня,

что никто не будет вмешиваться или чинить препятствия им в этом случае. Мне захотелось рассмеяться им в лицо. Казалось, они абсолютно не представляли, с чем столкнулись, несмотря на то, что я потратил часы, пытаясь предупредить их.

Когда я закончил свидетельские показания, они зачитали их мне вслух. Я согласился с этим полностью. Они попросили меня их подписать. Я протянул руку, чтобы подписать, но сержант полиции Уэльса Питер Дженкинс остановил меня. Он сказал мне прочитать протокол вслух. Я так и сделал. Когда я пересказывал его содержание, я увидел, как пара обменялась взглядами и кивнула друг другу. Они улыбались сами себе. Я думал, что мне все это мерещится.

Я прочитал документ вслух и наконец добрался до той части, которая гласила: «… Я делаю (это заявление), зная, что, если оно будет представлено в качестве доказательства, я буду привлечен к ответственности, если я умышленно заявил что-либо, что, как я знаю, является ложным или не считаю правдой…», я потянулся, чтобы подписать первую страницу под протоколом. Детектив-сержант снова остановил меня. Пара убрала его со стола, оставив только заявление, лежащее между ними и мной, и атмосфера полностью изменилась.

Я был ошеломлен. Я был совершенно ошеломлен. Я точно знал, что это значит. Эти два очень проницательных детектива каким-то образом получили именно то, что хотели. Моя проблема заключалась в том, что я не был до конца уверен, что это такое. Они больше не смотрели на меня как на свидетеля. Мне было ясно, что теперь я подозреваемый в преступлении, и я ни за что на свете не мог этого понять. Впервые с тех пор, как я выступил с заявлением, я пожалел, что не послушал старших офицеров уголовного розыска, которые советовали мне не ездить в Сипарк без адвоката.

Молчание нарушил сержант-детектив. Я знал, что пришло время прислушаться. Большую часть разговора вел я. По внезапной смене атмосферы с сердечной на строго официальную я понял, что оба этих детектива думали, что загнали меня в угол. Но почему? Что я такого плохого сказал или сделал?

— Прежде чем ты подпишешь это, Джонти, я хочу, чтобы ты очень тщательно подумал. Ты мог ошибаться? — он спросил.

— Нет, — ответил я.

— Ты мог что-то перепутать? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— А теперь очень тщательно подумай, прежде чем подписывать этот протокол, потому что, как только ты его подпишешь, пути назад уже не будет, — сказал он. — Ты ведь понимаешь это, не так ли?

— Да, конечно, — ответил я.

«О чем, черт возьми, он говорит», — подумал я.

— Если ты подпишешь этот протокол и то, что ты говоришь, не соответствует действительности, это лжесвидетельство. Ты понимаешь это, Джонти? — сказал он.

Он повертел заявление в руках и придвинул его ближе ко мне.

— Значит, ты достаточно готов, чтобы пойти дальше и подписать это? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил я.

Затем я подписал все шесть страниц своих свидетельских показаний.

— Разве вы не согласны с тем, что магнитофонная запись этой встречи 3 октября 1991 года была бы независимой технической аудиозаписью того, что именно обсуждалось в машине Специального назначения 3 октября 1991 года? — спросил он.

— Ну, да, конечно, но будь осторожен. Люди могут делать что угодно с помощью аудиокассет. Они могут быть изменены в соответствии с какой-то другой повесткой дня, — ответил я.

Детектив-сержант положил руки на стол и наклонился через него в мою сторону, чтобы подчеркнуть то, что он собирался сказать.

— Да, Джонти, это верно, они могут. Но мы можем сказать, была ли аудиозапись изменена каким-либо образом, и эта кассета попала в нашу лабораторию в Метрополитен-полиции. Она не была изменена каким-либо образом. Но сейчас я могу сказать вам точно, что нет никаких признаний Барретта в связи с убийством Пэта Финукейна. Так как же ты это объяснишь? — спросил он.