Чтение онлайн

Я сказал ему, что разница между нашими двумя отделами очень проста. Нас, как следователей, интересовали только факты и сбор доказательств. В нашем арсенале было много инструментов, которые позволили бы нам это сделать. Специальный отдел, с другой стороны, занимался только сбором разведданных, которые должны были быть проанализированы и по которым должны были быть приняты соответствующие меры. Они говорят, что информация — это власть, и они правы. То, что человек делает с такой властью, вот что так важно.

Я сказал этому молодому детективу, что большинство сотрудников Специального отдела — порядочные люди, которые были бы шокированы поведением некоторых своих коллег. Однако, по моему опыту, и рискну показаться мелодраматичным,

в некоторых людях, с которыми я до сих пор сталкивался в Специальном отделе, было почти осязаемое ощущение зла и испорченности. Я сказал ему, что этим людям из Специального отдела «плаща и кинжала» было все равно, кого они оскорбили или причинили боль. Их не интересовало, был ли их объект другом или врагом. Они без колебаний впрыснули бы яд, чтобы устранить любого, кто осмелился бы бросить им вызов.

Я знал многих, очень многих порядочных, честных и в высшей степени мужественных офицеров Специального отдела, людей, которых я хотел бы иметь рядом со мной в любой ситуации. К сожалению, имело место и обратное, и некоторые из худших представителей человечества, с которыми я когда-либо сталкивался в своей жизни, были сотрудниками Специального отдела. Однако, повторил я, было бы большой ошибкой мазать их всех одной и той же кистью.

Этот разговор состоялся в 1984 году, как раз перед тем, как я покинул Андерсонстауна в связи с переводом на Йорк-роуд. Сегодня этот молодой человек является старшим офицером в Специальном отделе. Он потрясающий парень.

Операция «Механик» была закончена. Допросы одного захваченного заключенного продолжались. Теперь, когда пыль улеглась, я мысленно подготовился к критике, обвинениям в свой адрес. К этому моменту я был слишком хорошо знаком с рутиной. Они попытались бы обвинить меня в «нарушении связи» или в моих злонамеренных попытках выявить и привлечь к ответственности или «спалить» их информаторов. На самом деле они никогда не меняли своего курса. Это было похоже на заевшую пластинку.

Я должен был согласиться, что для офицеров, которые не знали ничего лучшего, некоторые аргументы Специального отдела были вескими. Почему у нас с Макилрайтом были так развязанны руки? Разве мы не вышли из-под контроля? Могли ли они действительно позволить нам продолжать в том же духе, несмотря на предупреждения Специального отдела о том, что мы были непрофессионалами? Что, если что-то действительно пошло не так? Это был именно тот ответ, к которому стремился Специальный отдел. Они подразумевали бы, что, хотя мы и получили некоторую полезную информацию, наши методы были грубыми и непрофессиональными: нас следует разделить и вернуть к обычной работе в уголовном розыске. Работа с информаторами такого калибра была функцией, которую лучше всего было оставить профессионалам, самим сотрудникам Специального отдела. Они утверждали, что здесь нет места для любительской команды уголовного розыска из двух человек, такой как Тревор и я.

Правда заключалась в том, что мы вышли из-под контроля. Мы были неподконтрольны Специальному отделу, и им это не нравилось. Я был одним из самых успешных сотрудников уголовного розыска в регионе Белфаст: результаты говорили сами за себя. И все же я снова был здесь, стоя перед старшими офицерами полиции, вынужденный оправдывать наши действия.

Тревор был в ужасном состоянии. Он увидел, что наши усилия, первоначально восхвалявшиеся и прославляемые, были выставлены на посмешище. Хуже того, теперь мы были во власти Специального отдела и любых обвинений, которые они хотели бы выдвинуть в наш адрес. Тревор глотал таблетку за таблеткой, обезболивающие, от которых он быстро становился зависимым. Неизбежный стресс и тревога, вызванные всеми этими трениями и злословием, сказывались на нем. Его здоровье сильно ухудшалось: это было ясно. Глубоко обеспокоенный его состоянием, я довел это до сведения своих руководителей. Далекие от того, чтобы помочь Тревору, они обвинили меня в нелояльности. Пытался ли я втянуть Тревора

в неприятности? Его бы перевели, поместили на какую-нибудь кабинетную работу: это то, чего я хотел? Правда заключалась в том, что я сам был сыт по горло всем этим, борьбой со Специальным отделом при незначительной поддержке или вообще без нее со стороны моих начальников в отделе уголовного розыска. Я уже дважды просил о переводе из криминального отдела и в то время ждал подходящей должности в штаб-квартире. Чего хотели эти люди? Крови?

Нас привели к главному суперинтенданту детективного отдела. Мы могли видеть, что он был недоволен. Мне было все равно. Я ждал шквала критики и обвинений в свой адрес от Специального отдела. Однако этого так и не произошло: этот человек был слишком профессионален, чтобы сообщить мне какие-либо вопросы, поднятые Специальным отделом. Он, очевидно, принял критику от нашего имени. Не было никаких сомнений в том, что все, что было сказано, произвело на него желаемый эффект. Это был поворотный момент в наших отношениях. Всего несколькими месяцами ранее он называл Тревора и меня «жемчужиной в его короне». Именно он был против моего перевода из криминального отдела в штаб-квартиру. И вот он сидел перед нами, явно избитый. У него не было абсолютно никакого желания слышать ни один из наших криков о «нечестной игре» со стороны Специального отдела.

Он приказал нам выставить Томми за ворота Каслри и дать ему всего 30 фунтов стерлингов.

— Но…, - начал я.

Он остановил меня. Спорить было не о чем. Томми полагалась награда и переселение, с чем он согласился. Но на сегодняшний вечер мы должны были вручить ему 30 фунтов и сказать, что на данный момент он предоставлен сам себе. Тревор попытался привнести юмор в происходящее, но это было бесполезно. Когда я встал со стула, чтобы выйти из комнаты, босс еще раз сказал мне: «Ни пенни больше, чем 30 фунтов, Джонстон, и передай ему, что я это сказал!».

Я кивнул, но в глубине души знал, что я ни за что не смог бы этого сделать. В тот же вечер я нанял для Томми машину в местном гараже. Я отвез его домой, накормил и пожелал ему удачи на следующие несколько дней, пока не смогут приступить «надзиратели» за его операцией по переселению. Я был опечален, наблюдая, как он уезжает один. У него были свои недостатки. Он не был ангелом. На самом деле, теперь он был членом ДСО. Но я чувствовал, что мы не относились к нему профессионально и ответственно и что мы его подвели. Он был втянут в клубок офисной политики.

В связи с делом Томми был проведен разбор полетов. Мы посмотрели, какие боеприпасы нам удалось найти. Мы изучили, какие разведданные были собраны на сегодняшний день. Это было значительно. Его будущий потенциал в провинции был равен нулю. Мы обратились к нашим властям с просьбой о как можно большем вознаграждении, чтобы повысить его шансы на успешное переселение в Великобританию. Я был удивлен согласованной окончательной суммой: это было всего 10 000 фунтов стерлингов, сущие гроши для того, кто теперь должен был повернуться спиной ко всем и всякому, что было ему дорого в провинции. Конечно, это был его выбор, но 10 000 фунтов стерлингов ни в коем случае не были истинным отражением той помощи, которую он нам оказал. Многие из того, что должно было стать наиболее продуктивными изъятиями оружия, были заблокированы Специальным отделом по их собственным причинам.

Я могу вспомнить, как кто-то из начальства, выслушав мои призывы о большем количестве наличных, многозначительно спросил меня, какую помощь предложил нам Томми. Я имел в виду взрывчатку и штурмовую винтовку VZ58.

— Изъятие этих предметов вызвало больше проблем, чем они того стоили, — парировал он.

Я вмешался:

— Расскажите мне об этом. Должны ли мы были оставить их в руках самого жестокого подразделения ДСО в регионе Белфаст?

Некоторое время он не отвечал.

— Все, что у нас действительно было, — это несколько патронов, — сказал он наконец.