Чтение онлайн

Мы сделали все возможное, чтобы встать между двумя враждующими группировками. На самом деле, мы мало что могли сделать. Нашей численности было недостаточно; нас слишком тонко размазали по переднему краю. Другие обязанности, такие как борьба с беспорядками в других частях провинции или патрулирование в рамках борьбы с бомбами в центре Белфаста, истощали наши ресурсы. В 1972 году, примерно в то время, когда я начал свою службу в Ньютаунабби, произошел исход порядочных католических семей из печально известного жилого комплекса Рэткул из-за откровенного запугивания со стороны неуправляемых головорезов. Были замечены на углах улиц местные патрули дружинников и «Ассоциации обороны Ольстера», когда распространились слухи о гражданской войне.

Многие из дружинников были бывшими военнослужащими и тоже очень порядочными людьми. Нашим постоянным приказом было тактично взаимодействовать с ними: наши обращения к ним обычно встречали вежливый прием. Конечно, были исключения. Злобные, закоренелые преступные элементы нападали на местных католиков с целью запугивания. Они всегда были там, на заднем плане, готовые воспользоваться любым поводом для гражданских беспорядков. Мы были сыты этим по горло. Мы неустанно работали, чтобы разобраться с этой проблемой. С нами работали военные патрули британской армии.

Иногда, однако, мы оказывались всего с тремя сотрудниками КПО в машине, реагируя на жалобу о беспорядках, и, прибыв на место, сталкивались с враждебной толпой примерно из 30 или 40 человек из «Ассоциации обороны Ольстера». Только зрительный контакт с их лидером и большой такт могли предотвратить выход ситуации из-под контроля. Для меня, как для сотрудника КПО, было достаточно страшно столкнуться с ордой этих головорезов. Что, черт возьми, должно было чувствовать гражданское лицо, столкнувшись с ними лицом к лицу? Вообще говоря, когда мы прибывали, основная часть банды АОО рассеивалась, оставляя лишь нескольких настоящих дружинников, мужчин, у которых хватало ума не втягиваться в местные лоялистские полувоенные формирования. Эти люди пытались помочь нам и рассказать, кто были главарями неуправляемой стихии. Я всегда был благодарен им за помощь.

Нам пришлось стоять в стороне и наблюдать за быстрым развитием «Ассоциации обороны Ольстера» (АОО) и объявленных вне закона «Добровольческих сил Ольстера» (ДСО). Зловещие люди в капюшонах и униформе, в открытую вооруженные деревянными дубинками всех видов, заменили законопослушных дружинников, которые были только рады сотрудничать с нами. Некоторые из этих угрожающих личностей даже взяли на себя смелость останавливать машины и допрашивать пассажиров. Теперь нам нужно было предпринять более решительные действия, если мы хотели убедиться, что они не узурпировали нашу функцию КПО.

Моя проблема заключалась в том, что мне не хватало такта, когда дело доходило до общения с головорезами любого вида или убеждения. Тот факт, что они заявляли о своей преданности той или иной лоялистской фракции, не имел для меня значения ни здесь, ни там. Я попытался представить, что бы я чувствовал, если бы был порядочным католиком, пытающимся жить в этих кварталах, как Рэткул. Буду ли я чувствовать себя запуганным присутствием этих людей в балаклавах, бродящих по поместью в темноте группами по шесть или более человек, открыто вооруженных дубинками? Могу ли я ожидать, что полиция займет с ними жесткую позицию? Ответом всегда было громкое «ДА».

Наши инструкции в то время состояли в том, чтобы следить за деятельностью этих полувоенных формирований и вмешиваться только в том случае, если мы столкнемся с нарушением мира. Однако я, как и многие другие, находил само присутствие людей в масках оскорбительным. Если они были в масках, я останавливался и задерживал их, приказав снять маски и представиться. Для меня не было неожиданностью, что большинство людей в масках были из местного криминального контингента. Тот факт, что я осмелился бросить им вызов, не расположил меня к ним.

Не все мои коллеги разделяли мой энтузиазм показать этим головорезам, что мы не потерпим такого поведения. Они выступали в мою поддержку, но высказали свое мнение, что такая конфронтация может привести к беспорядкам. На самом деле, этого никогда не происходило. Чего хулиганы, скрывающиеся за этими

масками, не знали, так это того, что мы часто действовали на основе информации, предоставленной их порядочными коллегами, которые были без масок и которые не были вовлечены в незаконную деятельность. Порядочные дружинники-лоялисты так же боялись криминального элемента в АОО, как и их соседи-католики.

Сторонники жесткой линии возражали против моих задержаний и обысков, жаловались моим властям и угрожали забаррикадировать жилые комплексы и не пускать нас. Это было бы ни в чьих интересах. Нам пришлось согласиться, чтобы найти баланс. Капюшоны были сняты, и мы получили инструкции оставить АОО в покое, за исключением случаев, когда это было необходимо для поддержания очень хрупкого мира. Наши местные полицейские начальники изо всех сил старались пойти этим людям навстречу. Этот компромисс длился недолго, прежде чем люди в масках из АОО снова начали патрулировать и останавливать машины. Я снова начал задерживать и опознавать людей в масках. Люди из АОО угрожали добиться моего перевода: по их словам, у них были друзья на очень высоких должностях. Меня «запомнили». Я отнесся к этим угрозам с презрением, которого они заслуживали.

Однако после ряда жалоб на притеснения со стороны полиции на доске объявлений в караульном помещении появилась инструкция в виде письменного приказа. Я прочитал его с некоторым смятением перед выходом на ночное дежурство. Его содержание потрясло меня. Местные дружинники «работали с КПО и поддерживали нас». Некоторые «чересчур рьяные офицеры преследовали дружинников». Что «действия этих нескольких офицеров оттолкнули дружинников и их добрую волю». Что «в будущем патрульные офицеры не должны были останавливать их или преследовать». Что «дружинникам были даны заверения в том, что такое преследование прекратится». Не проводилось никакого различия между хорошими или плохими дружинниками. Там не упоминалось о головорезах АОО в масках, которые по ночам бродили по кварталам с единственной целью запугать католиков. Громилы, по-видимому, должны были получить лицензию на беспрепятственное продолжение своей деятельности со стороны КПО. Я так и думал.

Это было во время массового исхода католических семей из этих преимущественно лоялистских кварталов. Запугивание достигло апогея. Семьи, спасающиеся бегством, часто уезжали при свете дня бог знает куда, родители прижимали к себе своих сбитых с толку детей, их пожитки были поспешно упакованы в грузовики с открытыми кузовами. Протестантские семьи, аналогичным образом покидавшие националистические кварталы, занимали пустующие дома так же быстро, как их освобождали. Никто не ссылался на управляющего жилищным фондом, который отвечал за распределение домов. Обычный протокол нарушался. Мы могли только наблюдать, чувствуя себя бессильными что-либо сделать с ситуацией. Массовое запугивание такого рода было распространено по всей провинции. Некоторые жители фактически уничтожали свои дома огнем, когда бежали в ужасе, так что они не оставили ничего ценного для «другой стороны». Эти сцены напомнили мне кадры из фильма о беженцах во время Второй мировой войны.

Имея все это в виду, я знал, даже когда читал этот приказ, что, по крайней мере, для меня игнорирование его инструкций было единственным вариантом. Мы не смогли бы эффективно охранять округ, не пресекая деятельность этих головорезов в капюшонах. Это был наш долг — встать между ними и нашими законопослушными гражданами, а также шанс доказать нашу беспристрастность. И поэтому каждый раз, когда я сталкивался с людьми в масках, вооруженными деревянными дубинками, я задерживал их, снимал с них маски и опознавал их. Мое отношение к ним всегда было взвешенным и профессиональным. Я, конечно, не соглашался с тем, что они действовали в сотрудничестве с нами, полицией. Головорезы возненавидели меня за это, снова угрожая «показать меня» полицейским, которых они знали на высоких должностях. «Просто погоди», — кричали они.