Чтение онлайн

Лишь стёкла разноцветные протри.

Чьи тени прихотливо оживают?
–

Когда зовёт невидимый звонарь

Смотреть, как вечерами зажигает

Венеция волшебный свой фонарь.

2

Наполненная колокольным гулом дымка,

Скользящая гондола-невидимка

По отражению дробящейся луны…

Вода есть время; и покуда сны

Ещё способны удержать что-либо,

Сквозь сумерки – со стороны

Венеция мерцает красотой.

И Божий дух несётся над водой.

Здесь много песка, жара и вино сангрия.

В основу пейзажа положена симметрия,

Сближающая тех,

кто друг друга ищет.

Накатывают волны, и ветер свищет.

Я осталась не пойманной

в каталонские сети:

Одинокая рыба качается в лунном свете.

Торичеллиева пустота объяла её настолько,

Что воды утекло и не помню

сколько.

Я все мысли свои адресую тебе. И что же -

Как прямые лучи

они обжигают кожу.

Здесь усталость, свобода,

неверность и вера – другие.

Я являю собою ярчайший пример мимикрии.

Мне до счастья – глоток.

Два глотка – до смертельной кручины.

А действительность с вымыслом, впрочем,

и неразличимы.

Запах женственных мидий,

лениво залив огибая,

Не слабеет к утру… И звезда распласталась морская.

И другая звезда

в пустотелой космической стуже

Узнаёт в ней себя,

свой прообраз земной, неуклюжий.

На море дождь. И поплавок ныряет

И падающих капель измеряет

Пробег. И глубину.

Просвечивают узкие песчинки,

В себя вбирая вспышки-невидимки,

Шуршат по дну.

Солёный ветер залепляет уши,

Зубрит латынь, смиряет натиск суши,

Слоит волну.

Улитка-день за палец месяц водит,

Одно в другое сонно переходит,

Крючок – в блесну.

С собой закончишь разговоры.

На видимую часть земли

Привычные об эту пору

Глухие сумерки легли.

Как можно жить с такой тоскою,

С такой неволею души -

Когда бессмысленной рукою

Ломаешь все карандаши,

Когда дышать – уже отвага,

Когда о смерти думать лень;

Ты, как бездомная собака,

По дому бродишь целый день

И плачешь, привалившись к двери,

Пока вас ночь не разлучит…

Не потому что ты не веришь,

А потому что Бог молчит.

И вот я бодрствую меж облаком и пеплом.

И помню всё,

Во мне привычка вредная окрепла:

Любить тебя сильней, чем не любить.

Тупая боль, она умеет длиться

Гораздо дольше, чем сама болезнь.

Забыть тебя – как заново родиться.

(Или в ушко игольное пролезть.)

Став, в сущности, твоим автопортретом,

Замкнулся давний круг с недавних пор…

Распорядись получше этим бредом,

Разглядывая зеркало в упор.

Там человек, другой, пальто снимает,

Закуривает молча, водку пьёт.

Он ничего в тоске не понимает.

Он из неё себе верёвки вьёт.

И подумаешь: вот ты свободен,

Хоть, как стебель, надломлен и сник.

Но, наверное, Богу угоден

Даже слабый Его черновик.

В тишине растворяясь бессонной,

В полудрёму скатясь, в полуявь,

Вдруг почувствуешь взгляд благосклонный…

Только луч вертикальный направь.

Но всё свободней льётся шум деревьев,

Их лёгкие весной заражены.

Не спят дома и тени от дверей их,

И голоса как будто бы слышны…

Когда в игре – высокой и опасной -

Сойдутся вдруг небесные пути

И линии судьбы проступят ясно,

Для нас они невидимы… Почти.

Татьяне Кузовлевой

Когда новогодняя ёлка

Последнюю снимет серьгу,

И тонко чернеют иголки

На хрупко-крахмальном снегу,

И утром как будто приснится,

Что свет расширяется вдаль, -

Зима начинает двоиться -

И перетекает в февраль.

И в счастье впадаешь, как в детство,

И, сделав горячий глоток,

Забыв потеплее одеться,

С коньками летишь на каток.

Не чувствуешь лёгкие ноги.

(Ничто ещё не решено!)

Скользить по зеркальной дороге

Таинственно, страшно, смешно…

Всё чаще и всё бессвязней

сквозь сны проступает детство -

И память выносит на берег

сокровища и скелеты.

И потолок прожигает -

от света некуда деться -

Горящая чёрная точка,

которой в помине нету.

И, делая жизнь короткой,

упрямо плывут за нами

Все гулкие детские страхи,

захлебываясь и спеша.

Мой дом безутешно болен

нехрупкими этими снами…

Такие странные тени

отбрасывает душа.

Памяти отца

Мы всё ещё отбрасываем тени,