Владелец кинотеатра
Шрифт:
В свою очередь Ланге уже жалел о том, что не сдержался, обо всем, что он ей говорил. То же самое можно было выразить и тактичнее. В конце концов, в чем виновата эта безгранично наивная девушка, кроме самой наивности?
Он сел рядом с ней.
— Прости меня, Зоя. Я не должен был… Это просто… От неожиданности. Пойми, я не мог предугадать, что ты так воспримешь мой подарок! Я всего лишь хотел тебя порадовать. Ну… Не плачь. Носи это колечко, и пусть все между нами остается по-прежнему. Чтобы любить друг друга,
Зоя оттолкнула его и встала. Грозные молнии блеснули в глубине ее темных глаз.
— Граф Александр Ланге! Отвечать тебе — зачем? Для тебя ничего особенного не случилось. Но я отвечу, и это будет моим последним уроком. Я любила тебя… Теперь я знаю, кто ты есть. Я могла бы убить тебя, вышвырнуть из пространства и времени, и ты это знаешь. Но ты не отделаешься так легко. Нет, ты будешь страдать, граф Ланге. Мы не увидимся больше, но в минуты, когда будут рушиться стены дворцов твоей гордыни, ты вспомнишь бедную девушку, дитя леса, ты вспомнишь ее слезы. Прощай.
Она сорвала кольцо с пальца и бросила к ногам Ланге. Он с ужасом увидел, как вслед за кольцом метнулось с ее руки голубое пламя. Он смотрел на кольцо и не мог оторваться от сверкающего бриллиантового треугольника на полу… А когда он поднял взгляд, Зои уже не было в доме.
16.
Поздно вечером, в одиночестве, в своей богатейшей библиотеке, граф Александр Ланге пил коньяк. Его брат и Аркадий Горский уехали в Нимандштайн; Ланге остался, ссылаясь на плохое самочувствие.
В Нимандштайне между Кординым и его сестрой воцарился мир. Кордину понадобилось всего несколько дней, чтобы прийти в себя и успокоиться после того, как Ланге сообщил ему ошеломляющую новость о Елене. Казалось, он смирился. Более того, он как будто нашел общий язык с отцом Павлом, они стали если не приятелями, то частыми собеседниками. Графа Ланге радовало такое развитие событий, но сейчас, конечно, он думал не об этом. Он не мог думать ни о каких других событиях, кроме произошедших утром в охотничьем домике.
В дверь негромко постучали. Ланге пьяно откликнулся, и в библиотеку шагнул камердинер.
— Ваше сиятельство… Здесь лесничий, Иван Савельевич… Он просит его принять.
Граф Ланге молча воззрился на камердинера. Отец Зои здесь… Зачем? Он колебался, а камердинер истолковал его молчание по-своему и добавил.
— Я сказал ему, что вы нездоровы, ваше сиятельство, но он настаивает на встрече с вами. Говорит, что-то очень важное…
— Вот черт! Что у него может быть важного, лес горит? Ну хорошо, проси…
Иван Савельевич
— Что случилось? — осведомился Ланге весьма нелюбезно.
— Ваше сиятельство… Тысяча извинений…
— Девятьсот девяносто девять оставьте себе, но чтобы я принял последнее, ваше дело должно быть действительно очень важным. Мне не до вас, друг мой.
— Еще раз простите, ваше сиятельство… Осмелюсь ли я спросить вас…
— Ну, ну! Смелее. Не отнимайте время.
Набравшись храбрости, Иван Савельевич выпалил.
— Вы видели сегодня мою дочь?
В ответ Ланге сделал неопределенный жест.
— Видел, не видел… Я что, должен перед вами отчитываться?
— Она пропала, ваше сиятельство.
— Как это пропала? — Ланге отставил бутылку и стакан. — Куда пропала?
Лесничий вынул из кармана серую бумажку, сложенную квадратиком.
— Оставила вот эту записку.
— Ах, она еще и писать умеет? Похвально… Дайте сюда.
Выхватив записку из пальцев Ивана Савельевича, Ланге развернул ее и вслух прочел карандашные строки, нацарапанные трогательным, крупным детским почерком.
— «Отец, не ищи меня. Найти меня нельзя. Я нигде. Прости. Зоя», — он осоловело уставился на бумагу. — Что это за бред?
— Я везде искал, ваше сиятельство. И в охотничьем домике… И в беседке у истоков ручья… И на озере… И в других ее любимых местах… Ее нигде нет.
— Гм… Вот так история… Но чего же вы от меня хотите? Я ее не прячу.
— Ваше сиятельство, я осмелился подумать… Если вы виделись, и может быть, поссорились… Она могла…
— Что могла? Ну, договаривайте! Наложить на себя руки, да? Вы обвиняете меня в том, что я довел вашу дочь до самоубийства?
— Ваше сиятельство! Я бы никогда…
Ланге остановил его движением руки.
— Помолчите, — поморщился он. — А этот ее урод… Карлик?
— Он тоже исчез.
— Вот видите… Не могли же они оба покончить с собой, обидевшись на графа Ланге!
Иван Савельевич, которому это соображение показалось убедительным, вздохнул с облегчением.
— Но где же они тогда?
— Не знаю, друг мой, не знаю…. Да, мы виделись утром, в охотничьем домике. Но никаких ссор не было… Она была весела, приветлива…
Он погрузился в глубокую задумчивость. Иван Савельевич, стоявший у стены, боялся и дышать.
А Ланге все смотрел на записку. «Найти меня нельзя, я нигде…». Это могло означать «я мертва». Но могло означать и другое… «Ты будешь страдать, граф Ланге». Что она хотела этим сказать? Имела ли она в виду — страдать от угрызений совести, вызванных ее самоубийством? Тогда сейчас, возможно, она на дне озера, с камнем на шее… А карлик? Трудно поверить, что он ничего не знает, хранитель сокровищницы Лейе. Он прячется, и он будет мстить…