Чтение онлайн

В фойе, как и в кассе, было совершенно безлюдно, чего, впрочем, и следовало ожидать. Пол был выложен разноцветной керамической плиткой, несложными геометрическими узорами. Кое-где уголки плиток были выщерблены. Освещалось фойе многочисленными бронзовыми канделябрами, в них горели небольшие лампочки, имитирующие свечи… Так подумали поначалу Борис и Оля, но приглядевшись, они с изумлением поняли, что свечи самые настоящие.

У стены, справа от входа в зал, возвышалась эстрада, где стояло старенькое обшарпанное фортепьяно за полуприкрытым бархатным занавесом. Перед эстрадой были в беспорядке расставлены венские стулья, штук тридцать

или сорок. Глядя на эстраду, Борис без труда представил те далекие времена, когда пестрая публика в каретах и колясках, а то и на первых в городе автомобилях съезжалась в «Олимпию»… Перед сеансом раздвигался синий бархатный занавес в серебряных звездах из фольги. За фортепьяно садился пианист, и выходила певица в белом атласном платье до пола. Дамы угощались лимонадом, купленным кавалерами в буфете (вот там, слева за колоннами), а певица исполняла что-то сентиментально-томное, какие-нибудь романсы… И пианист налегал на чувствительные пассажи, воспринимая эту музыку почти всерьез, как реквием по своей неудавшейся жизни. Он мечтал блистать, и вот играет перед сеансами в «Олимпии», аккомпанируя такой же неудачнице, как и он сам. А потом он пойдет в зрительный зал, и когда засветится в темноте луч стрекочущего проектора, превратится в тапера. Под звуки его дребезжащего фортепьяно — уже другого, перед экраном — будут падать комики, злодействовать злодеи и страдать благородные героини.

Все это очень легко было представить себе здесь.

Седенькая старушка у входа в зал проверила билеты Бориса и Оли так придирчиво, словно подозревала подделку. Она аккуратно оторвала корешки и кивнула, разрешая пройти.

Зал выглядел так, как должен был выглядеть зал «Олимпии» во времена Павла Ольхина. Ряды лакированных деревянных кресел, аляповатая гипсовая лепка на потолке, фортепьяно для тапера, бархатный занавес — не синий, как в фойе, а темно-бордовый. Борис и Оля, разумеется, могли сесть где угодно, но под бдительным взором контролерши они предпочли занять места, указанные в билетах — двенадцатый ряд, кресла десять и одиннадцать.

Свет медленно гас. Раздвинулся занавес, обнажая небольшой квадратный экран. Вспыхнул белый луч проектора, и на экране засветилась надпись.

«ЕДИНСТВЕННАЯ КОПИЯ ЭТОЙ ЛЕНТЫ БЫЛА ОБНАРУЖЕНА В АРХИВАХ. АДМИНИСТРАЦИЯ КИНОТЕАТРА ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ ЗА НЕИСПРАВИМЫЕ ДЕФЕКТЫ ПЛЕНКИ И ЗА ТО, ЧТО РЯД ФРАГМЕНТОВ УТРАЧЕН».

— Что за архивы? — шепнула Оля.

— Смотри, — сказал Борис.

Фильм начался сразу, без титров. Он был цветным, но качество цветопередачи оставляло желать лучшего, как и звук. Во многих местах диалоги вообще невозможно было расслышать из-за сплошного шума и треска. На экране то и дело мелькали пятна, царапины. И без вступительной надписи было очевидно, что некоторых эпизодов недостает. Действие то обрывалось на полуслове, то возобновлялось откуда-то с середины фрагмента. Уследить за фабулой было нелегко, многое приходилось домысливать.

Насколько Борис мог разобраться, сюжет строился вокруг фигуры семнадцатилетнего скрипача по имени Николай (называвшего себя Николо с намеком на Паганини), гордого, честолюбивого и завистливого. Другими заметными персонажами были молодой композитор Станислав, пятнадцатилетняя девушка Марина и ее старший брат — священник, студент духовной академии. Этот последний, именуемый отцом Иоанном, чувственный аристократичный

скептик, тем не менее, веровал искренне и столь же искренне увлекался демонологией.

Одна из первых относительно неплохо сохранившихся сцен представляла вечеринку в квартире Марины. Дело происходило летом, в вечерних сумерках. Среди прочих присутствовали Николо и Станислав. Композитор курил длинную тонкую сигару, дегустировал вино из фужера и красноречиво описывал впечатление от съеденного им накануне торта.

— Ты был бы велик, если бы музыку так писал, как о торте рассказываешь, — лениво заметил скрипач. — Тогда и в гости тебя приглашали бы не к таким бездарным ублюдкам, как эти, а…

— К тебе, что ли?

Эта реплика осталась без ответа.

Вошел священник, в черной, тщательно выглаженной рясе, с ухоженной бородкой, в очках в тонкой золотой оправе, с атташе-кейсом в руках.

— Содом и Гоморра! — возгласил он, оглядев собравшихся.

— Присоединяйся, — сказала Марина, — мы тебя искушать будем.

Священник исчез в соседней комнате и появился вновь, переодетый в джинсы и черную водолазку. Знакомясь с теми, кого он еще не знал в компании, он представился скрипачу.

— Отец Иоанн.

— Чей отец?

— Духовный, — отрезал священник.

— Почему без рясы?

— Во Христа крестимся, да не во Христа рядимся…

— Николо, — назвал себя скрипач, сверкнув демонической улыбкой.

Отец Иоанн протянул ему руку, держа ее, как для поцелуя, но скрипач небрежно пожал ее.

Далее шел сумбурный всеобщий разговор, из которого выделилось чье-то отчетливое:

— Бога нет!

Наступила тишина, замешательство.

— А кто же есть? — тихо спросил отец Иоанн.

— Сатана, — ответил тот же голос.

После этого в фильме был явно пропущен эпизод, и следующая сцена уже изображала гостей Марины сидящими вокруг телевизора с подключенным видеоплеером. Они смотрели порнографическую кассету, причем в полумраке Станислав пытался чуть ли не раздеть Марину. Она не слишком сопротивлялась, но в свою очередь по возможности активно приставала к Николо, ускользая от Станислава.

Кассета кончилась. Кто-то включил свет, отец Иоанн выключил и зажег свечи.

Еще пропуск. Теперь Николо пренебрежительно говорил о каком-то скрипаче, судя по всему, признанном мастере, чье имя милосердно съела склейка.

— Его привлекают трудности, как самоцель… Опасность его возбуждает. Ну да, самые сложные места, двойные ноты, октавы флажолетами, он играет быстро и точно, как снайпер, но и только. А в начале, когда кульминация далеко впереди, опасность еще не скоро, он позволяет себе фальшиво разогреваться… Страдает интонация на струне соль… Скрипку!

Кто-то из-за спины Николо вложил в его руку скрипку и смычок.

— Вот, послушайте. Сейчас я его скопирую.

Он сыграл короткий отрывок из какого-то классического произведения.

— А вот как нужно играть правильно.

— Правильно? — повторил вопросительно отец Иоанн.

— Я хотел сказать — гениально, — поправился Николо и заиграл снова.

Та же музыка зазвучала совершенно иначе. Она не стала более красивой… Или менее. Ни одна нота не изменилась, но в музыке появились глубина, цель, смысл…

— Примерно вот так, — сказал Николо, опуская скрипку.

— А вы неплохо играете, — произнес отец Иоанн.

— Спасибо, — Николо с иронией поклонился.

— Сыграйте еще что-нибудь.