Виват Елисавет!

Матвей Громов обмакнул в чернильницу перо и вопросительно взглянул на начальство. Прохор Петрович, насупясь, вчитывался в мелко исписанную бумагу. Перед ним на краешке лавки сидел сбледнувший мужик, мял в лапище малахай и пугливо косил вокруг заплывшим глазом. Видно, силился разглядеть дыбу и жаровню с углями.

Наконец Прохор поднял на сидевшего глаза, тот невольно прянул назад, да и рукой помавал — явно перекреститься собирался. Матвей усмехнулся.

— Ну,

сказывай… — Прохор, не глядя, махнул Матвею, чтоб записывал.

— Что сказывать, ваше благородие? — Мужик нервно сглотнул.

От него нестерпимо несло луком, дух был так ядрён, что даже Матвей учуял, хотя сидел в дальнем углу.

— Поперву, кто таков?

— Семён Кутепов, сын Епифанов, пахотной человек из вотчины Андрея Лодыгина Ярославского уезду, — на одном дыхании отрапортовал посетитель.

— Пашпорт имеется?

— А как же! — Мужик несколько взбодрился, полез в малахай, добыл из него замятую по углам бумагу и протянул Прохору.

Тот глянул мельком.

— На заработки, стало быть, отпущен? Под оброк… Чем промышляешь?

— Извозом, ваше благородие. Покуда зима всё одно в деревне делать неча, а лошадка у меня справная…

— Возраст, вероисповедание?

Мужик захлопал глазами и снова сжался.

— Лет тебе сколь? Православный? — перевёл Прохор.

— Сорок семь годов. Православный, ваше благородие, измладу троеперстно крещусь! — вновь воспрял мужик и в доказательство широко перекрестился на висевшие в углу образа.

— О чём донесть хотел?

Мужик поёжился, бросил испуганный взгляд на портрет государыни за спиной Прохора и понизил голос:

— Дык… это… смотритель наш Артемий Федосов давеча на подорожной с титлом Ея Величества таракана удавил, я-де ему говорю — пошто Ея Величеству оскорбление чинишь? Непорядок! Так он нас лаял матерно…

— Вас — это кого?

— Меня и Ея Императорское Величество, — просипел мужик, тараща глаза на портрет.

Прохор Петрович хмыкнул.

— А глаз чего подбитый?

— Дык, излаял он нас скверно и в рожу…

— В рожу… — Прохор задумчиво поскрёб голову под париком. — А может, мил человек, всё не этак было? Напился ты пьяный, забиячил, ну смотритель тебе в зубы и дал для вразумления, а ты побежал на него напраслину извещать? Ну, что скажешь? Прав я?

— Христом Богом… Ваше благородие… Как на духу, вот вам крест святой…

Посетитель закрестился и бухнулся в ноги, звучно приложившись лбом о нечистые доски пола.

— Как на духу, говоришь… Грамоте, поди, не разумеешь? Нет? Громов, протокол готов? Зачти ему.

Матвей быстро и чётко прочитал вслух всё записанное и подал бумагу Прохору.

— Знаешь, за ложный извет что полагается? Батогом не отделаешься. Ну, а коли знаешь, то вот здесь сказано: «С моих слов писано верно», рядом крест ставь… Туманов! — В дверь заглянул солдат-преображенец,

что был нынче в карауле. — Проводи его в колодничью избу.

— За что? Ваше благородие! — Мужик снова плюхнулся на колени.

— А ты, голубь мой, как полагал? Извет — дело серьёзное. Сейчас арестная команда Федосова твоего привезёт и завтра с утра будем следствие чинить. Да покуда истину не вызнаем, будете оба в остроге сидеть.

Туманов увёл жалобно причитавшего мужика, Прохор встал и потянулся всем телом.

— Всё на сегодня? Давай, Матюха, по домам собираться. Ты почту разобрал? Было там чего важное?

— Нет, Прохор Петрович. — Матвей потёр усталые глаза и стал убирать в ящик бумагу, чернильницу и перья. — Два извета о непотребных словах, донесение тверского воеводы, на некоего Ивана Большакова, что с портрета Ея Императорского Величества непочтительно мух гонял. Да две бабы на базаре за место повздорили, космы друг другу повыдирали, а потом одна на другую «Слово и дело» крикнула…

Скрипнула дверь. В проёме показался старший канцелярист Михайла Фёдорович Кононов.

— Прохор, выдь-ка на двор, дело тут до тебя…

Матвей навострил уши. Прохор и Кононов — вечные соперники — издавна были на ножах. Причину неприязни Матвей не знал, сложилась та давно, ещё до его появления в Тайной канцелярии, слухи же ходили самые разные: не то Прохор у Кононова бабу увёл, не то Кононов на Прохора ябеду настрочил — словом, что-то жизненное.

Прохор Петрович зыркнул сердито в затворившуюся дверь, нарочито помедлив, оделся и пошёл на двор.

Матвей, сдёрнув с гвоздя свою тощую епанчишку, выскочил следом.

На улице уже стемнело. Возле комендантского дома, где нынче располагалось присутствие Тайной канцелярии, горели масляные фонари. Света они давали мало — ровно столько, чтобы в канаву с нечистотами не угодить. Но сейчас двор был ярко освещён воткнутыми в снег факелами, прямо перед крыльцом стояла телега, вокруг которой толпилась уйма народу — пара караульных преображенцев, Кононов, Прохор, палач Фёдор Пушников, трое копиистов и незнакомый Матвею возница, державший под уздцы коротконогую чубарую лошадь.

Все они стояли кружком возле телеги и смотрели под ноги. Матвей протолкался между спин сослуживцев и заглянул, вытянув шею.

На утоптанном снегу лежал покойник. Вообще-то, после трёх с половиной лет службы в Тайной канцелярии Матвея трудно было поразить видом обезображенного трупа, но тут содрогнулся и он.

Лицо умершего превратилось в бесформенное месиво, одежда была изодрана, а местами отсутствовала вовсе, и через дыры проглядывала синевато-серая, в трупных пятнах кожа. Кисть левой руки отсутствовала совсем, и из раны торчали кости, матово белевшие в факельных отсветах.