Чтение онлайн

— Простите… Не согласитесь ли вы встретиться со мной… неофициально?

— Что это значит?. — она все больше выходила из себя.

— Я бы мог заехать за вами… У меня с собой два билета…, — было заметно, что звонок дается ему с трудом. — Четверть-финал теннисного матча на «Кубок Кремля».

— Holy fuck! [29] Shove these shit tickets up your ass, Mr. Voloshin! [30] — первая реакция Лопухиной была до неприличия грубой. Лишь уверенность в незнании Валошиным нью-йоркского жаргона извиняла ее. Она была раздражена несостоятельностью Ковбоя, наглостью следователя и своей нереализованной сексуальной готовностью…,

и нажала кнопку отбоя, что-то бормоча о теннисе, как недавно бормотала, загораясь желанием, про седла…

— Что он сказал? — полюбопытствовал Ковбой-Трофим не очень энергично и попытался не вставая пристегнуть подтяжки.

— Приглашал на теннисный турнир для неофициального вечернего допроса, — ответила Лопухина, наблюдая, как мучительно он задергивает молнию на брюках, кое-как справившись с подтяжками.

— Сейчас же перезвони, детка! Извинись и скажи, что согласна. — Ковбой жестко выговаривал, будто за очередную хирургическую ошибку…

— Не тяни! Звони! — он, наконец, встал с кресла и начал привычно расти, заполняя собой кабинет.

— Не могу!

— Звони! Без всякого американского жаргона, простым русским матом объясню сейчас, чем закончится твоя фронда! Хочешь?! Нет?! Все равно слушай! Женской колонией общего режима… И мечтать будешь, как о высшей благодати, чтоб тебя хоть раз в месяц трахали тамошние вертухаи… Звониии!

Он никогда не был так бесстыдно по-хамски груб и она растерялась, раздавленная бесконечной властью этого человека над собой и что-то бормотала опять, и крутила в руках халат бесцельно, забыв опустить юбку, и перебирала длинными ногами, не понимая причины его грубости и злости…

Дворец «Олимпийский» был заполнен наполовину: обычный московский винигрет с преобладанием спортивной одежды и редкого вечернего платья… Высокий Волошин в дорогом сером костюме в незаметную полоску и темной рубашке без галстука провел ее к ложе прессы и, наскоро раскланявшись с несколькими знакомыми, указал свободные места, подождал пока она сядет и посмотрел, наконец, долгим взглядом, выдавашим неувереность и беспокойство, и поправляя длинные светлые волосы, постоянно падающие на глаза, сказал, улыбаясь по-привычке:

— Был почти уверен, что играете в теннис и что сегодняшний матч доставит вам удовольствие… Только не знал, что так лихо управляетесь с нью-йоркским жаргоном.

Волошин помолчал, поправил волосы и опять посмотрел на нее, в ожидании реплики, а она не слышала, мысленно продолжая отбиваться от невиданной доселе хамской выходки Ковбой-Трофима, уничтожившей ее и лишившей аргументов в споре…

— Может, он прав, — уже готовая согласиться и повиниться, размышляла Лопухина. — Все, что я значу, что имею, умею, люблю… и хочу есть он, семидесятилетний Ковбой-Трофим, беспородный аристократ с замашками мальчишки-непоседы или студента-ловеласа, бесстрашно занимающегося любовью в туалете дорогого загородного кабака, академик с килограммом орденов и манерами скромного аспиранта-первогодка, гениальный хирург, имеющий все полагающиеся звания и гоняющий по миру за лошадинной утварью, неутомимый любовник…, ну с этим можно поспорить, — нервно улыбнулась она про себя и продолжала размышлять, глядя на зеленый ковер корта невидящими глазами:

— Это снаружи…, а что внутри, кроме тщательно скрываемых, может, даже от себя самого, криминальных манипуляций с донорскими органами и неучитываемыми трансплантациями, выполняемыми под давлением доктора Спиркина? Когда этот сукин сын заимел такую власть над Ковбоем…? Ты знаешь, Елена Лопухина?

— …драйвы с задней линии просто великолепны, не правда ли, Ленсанна? — донесся до нее голос Волошина и она с ненавистью посмотрела на него:

— Что вам угодно,

господин Волошин?

— Хочу понравиться вам…

— Don't snow job! — скривилась Лопухина. — I'm not going to gripe session. Get lost! [31]

— Если вы под прессом обстоятельств согласились приехать сюда, постарайтесь обойтись без мазохизма… и без садизма, и не сводите счеты… Возможно, вам осточертело мое копание в Цехе…, но я следую букве закона и исполняю свой долг…

— Сейчас тоже?

— Я пригласил, чтоб сказать, что не враг вам…, может, не друг пока, но не враг… Не собираюсь делать заявлений по поводу работы Отделения. Знаю, что менеджмент ваш выше всяческих похвал…, как и результаты трансплантаций… А что есть там теневой бизнес тоже знаю, и вы в нем участвуете…, может, не по своей воле… Потому и помочь хочу… — Волошин давно не смотрел на корт, лишь изредка вместе с ней вздрагивая от внезапного рева болельщиков. — Мой долг сообщить вам об этом… И еще: несмотря на ненависть, что вижу в ваших глазах, вы мне нравитесь… и с каждым днем сильнее…

— Этот Волошин, как болезненный инфильтрат… То ли вскрывать…, то ли вести консервативно пока, — думала она, рассеяно глядя на теннисистов, до которых ей с ее собственной игрой кое-как было далеко. Она была неумелым игроком — a clunker [32] , как, впрочем, и не очень хорошим хирургом, как постоянно утверждал Ковбой-Трофим, и к тому же посредственно владела английским. Только Фрэт выучил ее жаргону за последние месяцы… А в управлении Отделением ей не было равных, и она увлеченно и успешно играла роль топ-менеджера высокого класса, для которого бизнес — увлекательная игра…, прекрасный аналог жизни…

— Не рассчитывайте, что удасться заговорить меня добрыми словами, накормить ужином и затащить в постель, чтоб выпытать все криминальные тайны Цеха, что существуют в вашем воображении…, — сказала внезапно Лопухина и, подивившись себе, продолжала: — Будете назойливы и несносны, вам удалят здоровую почку и продадут в Германию… Вы звали меня на турнир? Повернитесь и начинайте смотреть…Третий сет в разгаре…

Матч был скушным…, без стержня и драматизма… Один из соперников явно доминировал на корте… Она только никак не могла взять в толк, кто именно… Дикторы постоянно взывали к порядку, а публика беседовала меж собой все громче, не обращая внимания на призывы, выпивала скрытно, закусывала, менялась местами, договаривалась о встречах, говорила по мобильникам и всякий раз опаздывала с аплодисментами…

Она не понимала, почему сделала то, над чем язвительно иронизировала несколько часов назад… и, с блаженой улыбкой, вытянув ноги, и потянувшись прекрасным телом, никогда не испытывавшим до этого подобного наслаждения, ни по масштабу, ни по продолжительности, сказала требовательно и властно: «Еще!», не потому что действительно хотела, а в надежде, почти исследовательской, услышать ставшее привычным в последнее время «Не сейчас, детка», и замерла в ожидании…, и почувствовала тугие с царапающей щетиной губы, которые опалив лицо сумасшедшим жаром, стали перемещаться вниз, бродя по телу без всякого плана, обжигая кожу, пока, наконец, не почувствовала и не прониклась сверхзадачей его действий и не стала помогать, втягиваясь в губительный ритм ласки, которая, и она уже знала это, должна была привести его губы… и этот колючий жаждущий рот в то единственное место, уже горячечное и болезненное, которое трепетно поджидало исцеления, истекая влагой мучительного нетерпения…