Чтение онлайн

— Прошу прощения, мистер Брэдшоу. Это секретный состав. И в любом случае без песни он не станет работать.

Глаза Марвина застлала красная пелена, еще более густая, чем до сих пор.

— Ну и черт с вами! — заорал он. — Убирайтесь с моего крыльца, и не забудьте этот ржавый кусок дерьма, что стоит на моей подъездной дорожке! Давайте, уносите отсюда свои краснокожие задницы! — Парень открыл рот, намереваясь что-то сказать. — Ты хочешь неприятностей, Тонто? А у тебя есть лицензия на свои бизнес по борьбе с вредителями в этой стране? Нет? То-то. Давай, давай, пошевеливайся!

Дождавшись, пока треск глушителя разбитого

пикапа затихнет вдали, Марвин вернулся в гостиную. Памела в белом махровом халате стояла на лестнице, ее волосы были мокрыми после душа. У нее был омерзительно веселый вид.

— Мне показалось, я слышала голоса, — сказала она. — Кто это был, те двое коренных американцев? Надеюсь, ты щедро заплатил им?

Марвин тяжело опустился на кушетку.

— Я выдал им то, на что они напрашивались.

— Я так расстроена, что мне не удалось увидеть их еще раз! Такая честь — видеть в своем доме настоящего шамана! Да еще с такой вдохновляющей церемонней! Помнишь эту милую песенку, которую он пел? Она до сих пор звучит у меня в уме, снова и снова, как мантра. Разве это не чудесно?

И она поскакала по ступеням обратно к себе наверх, весело напевая: «Хей-йа, хей-йо, хей-йа!». «Пу-унг, пу-унг, пу-унг, пу-унг», — подстукивал ей барабан в голове Марвина.

Остаток дня он провел, лежа на диване в гостиной, большей частью с закрытыми глазами — жалея, что не может заснуть. Он не сделал ни одного движения по направлению к бару. Стаканчик пришелся бы ему в самый раз, но его желудок не вынес бы этого.

Похмелье не проходило; временами Марвину казалось, что его череп вот-вот треснет, как переваренное яйцо. Все его тело ломило, словно он упал и скатился по лестнице. Даже кожа на лице казалась натянутой слишком сильно.

Хуже всего было то, что он продолжал по-прежнему слышать индейскую музыку, которая звучала теперь даже громче, четче и настойчивее, чем прежде. До сих пор это была не более чем досадная помеха, один из этих надоедливых фокусов, какие порой выкидывает мозг, когда тема из «Острова Гиллигэна» [52] застревает у тебя в ушах на целый день. Теперь же она превратилась в несмолкающий шум, заполнявший всю внутренность его черепа первобытным грохотом барабана и дикими завываниями стариковского голоса; время от времени Марвин не мог удержаться, чтобы не зажать уши руками — хотя и знал, что из этого не выйдет ничего путного. Он не прочь был даже закричать, но это было бы слишком мучительно.

Памела исчезла где-то около полудня. «Пошла навестить кого-нибудь из своих придурочных подружек, — угрюмо подумал Марвин, — и плевать ей на своего несчастного, богом проклятого мужа». Однако около четырех часов, когда он доковылял до кухни — не то чтобы ему очень хотелось есть, но возможно, небольшая толика еды успокоила бы желудок, — и случайно выглянул наружу через стеклянную дверь, то увидел ее. Никуда она не делась, вот она, внизу, на пляже.

На ней было длинное белое платье, и она словно бы танцевала на песке, двигаясь взад и вперед вдоль самой кромки надвигающегося прилива. Ее руки были подняты над головой и она хлопала в ладоши. Марвин не слышал звука, но его глаза уловили ритм: «хлоп-хлоп-хлоп-хлоп» — в полном соответствии с барабаном, бьющим в его голове, и с буханьем крови в его пульсирующих висках.

Солнце наконец опустилось за горизонт. Марвин не стал включать свет — темнота немного успокаивала боль. «Интересно, — подумал он, — неужели Памела до сих пор на пляже?»

— Памела! — позвал он. Потом позвал еще раз, но ответа не было, и Марвин решил, что это не так уж чертовски его заботит, чтобы идти ее искать.

Однако время шло, а Памелы по-прежнему не было видно. В конце концов Марвин поднялся на ноги и зашаркал к двери. Это могло оказаться небезопасным — белая женщина одна ночью на пляже… Кроме того, ему просто необходимо было глотнуть свежего воздуха. Вонь этого дыма была настолько прилипчивой, что, казалось, въелась в саму кожу; у него чесалось все тело.

Он медленно сошел по деревянной лестнице на маленький пляж. Полная луна уже висела на небе и белый песок ярко мерцал. Марвин мог видеть весь пляж, до самой серебристой полоски, отмечавшей отступающий край океана.

Памелы нигде не было видно.

Он двинулся дальше по песку — без какой-либо определенной мысли о том, что ожидает найти. Его ноги, казалось, ступали сами по себе, не спрашивая его разрешения, и он позволял им это. Его тело больше не ныло; даже головная боль прошла. Барабан в его голове звучал теперь очень громко, оглушительным «ПУ-УНГ, ПУ-УНГ, ПУ-УНГ, ПУ-УНГ», однако почему-то это больше его не беспокоило.

На влажном песке ниже линии высокого прилива виднелась цепочка следов от маленьких босых ног, уводившая дальше к воде. Марвин пошел по следам — без спешки и без особенного интереса. Впереди что-то белело, более светлое, чем песок. Дойдя дотуда, он не был очень сильно удивлен, узнав платье Памелы.

У кромки воды следы обрывались. Марвин постоял там некоторое время, глядя вперед, на освещенную луной гладь океана. Его глаза были устремлены куда-то вдаль, на невидимый горизонт. Его нога выбила хрусткий ритм на влажном песке.

Марвин шагнул вперед.

На вершине обрыва, сидя на большом валуне, индейский парень, служивший у Антонио, произнес:

— Вон он идет.

Его дед, сидевший рядом с ним, тихо хмыкнул.

— Сколько времени это заняло?

— С тех пор как вошла она? — Парень сверился со своими дешевыми электронными часами. Подсветка не работала, но луна светила достаточно хорошо. — Полтора часа. Около того.

— Хм-м. Мне казалось, что он не настолько крупнее нее.

— У нее были хрупкие кости.

— Угу. — Старик усмехнулся. — Я видел тебя, когда она сняла с себя платье. Думал, ты свалишься с обрыва.

— У нее было красивое тело, — сказал парень. — Для женщины ее возраста.

Они смотрели, как Марвин Брэдшоу целеустремленно входит в океан. Вода доходила ему уже до пояса, но он продолжал идти вперед.

— Скорее всего, он не умеет плавать, — заметил парень.

— Ему бы не очень помогло, если бы он и умел. Пойдем, сынок. Нам пора.

Когда они возвращались к пикапу, парень спросил: