Витамина
Шрифт:
В итоге мы отправились втроём с папой и мужем (оба Василии) на машине в Краснодарский край («да там не хуже, чем на Мальте! И тоже наверное тепло. И деньги нужно экономить») к бабушке с маминой стороны (она с порога догадалась, что мы с новостями), а потом в Ставропольский край к другой, нелюбимой родственнице, с которой я хотела встречаться меньше всего на свете, в горы, на Домбай.
Я волновалась из-за скользкой дороги и тумана на выезде из Москвы. За папу, который был вынужден по такой погоде вести машину 18 часов к ряду. В Краснодаре было мерзостно, промозгло, серо, -5 с дождём. Но мы всё равно гуляли по странному новому парку, разбитому владельцем местной футбольной команды, фотографировались с кустом в виде быка. После еды в кафе на территории парка, или после чашки кофе, или виной тяжёлая дорога –
Программа путешествия была выполнена, мужу показали края моих предков, и нам даже подвернулся один по-настоящему тёплый солнечный денёк. Но два наиболее ярких воспоминания, оставшихся от поездки, – про моё нездоровье. Первое – нечеловеческая головная боль после 12 часов, проведённых высоко-высоко над уровнем моря, на том самом Домбае, где муж, по настойчивой рекомендации моего папы, впервые встал на горные лыжи и потерял одну из них на середине спуска с горы. Именно поэтому мы задержались на большой высоте так надолго – искали лыжу, всё равно не нашли. Зато сколько впечатлений! Я всегда сразу пью таблетки от головы, но тут пыталась терпеть: «вроде при беременности нельзя пенталгин», уснула с трудом, только благодаря физической усталости. Посреди ночи я проснулась, казалось, что голова – это извергающийся вулкан, хотелось выбросить её в окно. Но я выбрала выпить таблетки, проглотила сразу два спасительных пенталгина: «риски для здоровья матери превосходят риски для плода».
А второе воспоминание – тошнота. Хорошее тоже было, но с каждым днём тошнило всё чаще и сильнее от запахов, от какой-то еды, от голода. Обратно я улетела на самолёте одна, а они также на машине приехали позже, ещё и привезли ту самую родственницу, которой запрещено было рассказывать о моей беременности, я не хотела этого (позже папа повесил на холодильник моё направление на анализы и всё рассказал ей), как и ехать с ней в одной машине. «У Саши экзамен, ей надо вернуться раньше, поэтому полетит вперёд, без нас».
Сейчас на фотографиях из той поездки мы кажемся мне беззаботными и очень счастливыми.
Я посетила первое УЗИ, платное, в какой-то хорошей, по словам родителей, клинике. Это было очень правильное и приятное начало ведения беременности: узист молодой мужчина спросил предполагаемый срок и широко улыбнувшись сообщил, что уже можно смотреть ребёночка трансабдоминально и «ничего не придётся в меня погружать». Он очень внимательно всё посмотрел и принялся приветливо рассказывать и показывать на экране, что уже видно, что сейчас всё в порядке и соответствует сроку 6-7 недель, как я и сказала. Есть небольшой тонус матки, но это очень частая история, так что, при отсутствии других жалоб, переживать не о чем. Первый и последний раз я вышла от врача счастливая и с улыбкой.
В этот же день был приём у гинеколога. Мы решили, что я буду наблюдаться в Лобне, потому что это понятно, это по прописке, мама рядом и тоже здесь вела беременность, пусть жили мы в Москве, пусть придётся ездить на электричке и автобусе. Эту поликлинику видно из окна комнаты, где прошло моё детство. Врачом был мужчина, похожий на кощея бессмертного, у него наверняка никогда не было и не будет детей. Он не смотрел на меня, не улыбался, не был приветлив, говорил не открывая рта и норовил за что-нибудь меня отчитать с первой и до последней нашей встречи. Он сразу мне не понравился: тощий, сутулый, с длинным носом и выпуклыми глазами – неприятный, но законченный образ. Но какая разница, я же не развлекаться и радоваться к нему хожу. Зато медсестра – розовощёкая, пышущая жизнью, доброжелательная тётенька с фамилией Ломоносова, знак, я же в МГУ учусь. Правда, писала она безграмотно: «должность: стажор-иследователь».
Как оказалось, я очень мало знала о ведении беременности. Я не знала, например, что за беременными так пристально следят и ездить к врачу придётся каждые две недели. Чтобы в 8 утра уже сидеть в очереди на сдачу крови («кто последний?» – «я, но за мной мужчина в красной шапке, он пока отошёл, и ещё должна подойти молодая женщина с ребёнком, не знаю, где они» – «Так за вами ещё бабушка, пожилая такая женщина в очках была!» –
Я никогда в жизни до постановки на учёт по беременности не бывала в гинекологическом кресле, боялась его и на медосмотрах в школе врала про половую жизнь. На первом приёме я не знала, как в него вообще садятся (мне было почти 24 года), а на последующих – никогда не удавалось сесть правильно с первого раза, чтобы врач не цедил недовольное: «Ближе-ближе давай. Ноги шире, кого тут стесняешься, быстрее», хотя я старалась. Ко всему прочему неприятному, кресло стояло напротив окна с тремя полосками оборванных вертикальных жалюзи. Кабинет гинеколога находился на втором этаже. Интересно, видно ли меня из окна моей же комнаты в бинокль?
«Беременность несовместима со стыдливостью за своё голое тело,– сделала я вывод, теперь, пока ребёнок не появится на свет, моё тело принадлежит врачам». Врачам, посланным мне провидением, ведь от добра добра не ищут, нечего вертеть носом и привередничать. В конце концов всё ведь в первую очередь зависит от меня, от моего организма, а улыбается мне гинеколог или ругает меня – какая разница.
С середины февраля меня тошнило постоянно, почти от всех запахов. Начался ринит беременных, от которого невозможно избавиться, а ещё обильное слюноотделение, что только усиливало желание вырвать. Хотелось всё время лежать, но в таком положении слизь скапливалась быстрее, стекала в горло, тошнота усиливалась. Ничего не хотелось есть, в магазинах пахло по-разному, но везде отвратительно. Я не могла мыть посуду, убирать, готовить. Впрочем, оказалось, что муж неплохо справляется с большинством домашних обязанностей, на него можно было полностью положиться. А все эти трудности только сближали нас.
Надо упомянуть, я очень боялась, что меня по-настоящему вырвет. Последний раз это со мной случалось в раннем детстве, года в 4. Всю жизнь я гордилась тем, что меня не укачивает в транспорте, что во время отравления всё ограничивается поносом, «меня никогда не рвало в сознательном возрасте!» – такой мой личный подвиг. Так что теперь я изо всех сил сопротивлялась, боролась с подступающим к горлу тошнотным приливом как могла: ела каждый час, пила много воды, не думала о еде (кажется, церукал нельзя беременным?). Первый раз меня всё же вырвало совершенно внезапно, на улице, я даже не успела осознать, что проиграла в этой борьбе с токсикозом. Шла с работы к электричке, потихоньку, чтобы не раскачать голодный неспокойный желудок, вдруг захотелось сплюнуть лишнюю слюну – а вместе с ней вырвалась порция блевотины. С того момента мне стало морально (да и физически на время тоже) легче, пришло смирение. Да, очень противно, тело будто вывернутый наизнанку карман на ветру, во рту мерзкий привкус, но не так страшно, как я думала. А сгоревший подвиг – пусть, вряд ли в обществе принято обсуждать, кого когда последний раз рвало. С тех пор рвота случалась периодически.
Едва заметно увеличивался живот, грудь приняла непривычно округлую форму, а я худела. Физически стало тяжело долго ходить и стоять в транспорте. «Уступайте места пассажирам с детьми и беременным женщинам», но кто же поверит, что я беременна, я и сама не до конца верила. Я шутила, что собрала комбо из трёх противопоказаний для сдачи донорской крови: беременность, низкое давление, вес меньше 50 кг.
В год нашей свадьбы, за пару недель до неё, родился мой братик. Человек, для которого я никогда не существовала без мужа, для которого всю жизнь – мы.