Чтение онлайн

Не скоро общество сможет позволить себе роскошь бескровно сохранять свою стабильность, обеспечивать безопасность своих граждан…..Эдвард вспомнил, как грустно Тигран покачал седой головой…..И если лишь смерть может остановить монстра, несущего людям горе, что ж, пусть вина за нее падет на него же! И ни к чему рассуждения, что любая жизнь самоценна. Насилие только тогда и оправдано, когда применяется к насильникам. Человек является человеком, пока его деятельность не во вред обществу, другим людям. Священна именно человеческая жизнь, а вовсе не существование человекоподобного организма, поставившего себя вне людских норм и

законов.

Да, казнящий убийц, обезоруживающий грабителей, насилующий насильников применяет их методы в борьбе с ними же, и, значит, рискует сам скатиться вниз, стать подобным им. Истории известны примеры, как благородный мститель, придя к власти, через пару-тройку лет сам превращался в угнетателя не лучше предшественника, ненавидимый теми, кто в недавнем прошлом благословлял его. Пройти узкой тропой чести, не сорваться в пропасть корысти или тщеславия, не рваться к власти ради власти, слышать в хоре всеобщего славословия фальшивые и льстивые ноты дано далеко не всякому.

На вершину пирамиды власти почти не попадают, не добираются достойные ее люди. Слишком грязна, загажена дорога туда, слишком необходимо благоуханна деятельность ползущих вверх. Можно сколь угодно блеять о всеобщем благе, но факты таковы: нельзя облагодетельствовать одних, не обобрав других, и рука самой справедливой власти неласкова. Тяжек и страшно медлителен путь общества к счастью и свободе, тянуть его в будущее насильно, значит причинять излишние страдания тем, кто не может идти быстрее, и помощь тут возможна одна, облегчать людям жизнь, выпалывая конкретных угнетателей. Казнить палачей, садистов, воздавать их же мерой изуверам, долг не мести, ибо она причисляет мстителя к насильникам ввиду личной заинтересованности, а чести, высшая целесообразность для человечества. Мера же целесообразности — совесть, и преступивший ее сам подсуден тому же суду.

Неважно, как осуществляется кара Божья. Не дОлжно только быть слепому террору, несущему горе невинным. Избавление народа от кровавой тирании хоть на год, хоть на месяц раньше срока означает продление жизни для многих честных и талантливых, ускоряет движение по пути прогресса, приближает гуманное будущее. И неуместны уверения, что павшего деспота сменит следующий. История утверждает, что на смену Нерону или Калигуле рано или поздно приходит Марк Аврелий. А лучше не ждать, пока мелкий тиран вырастет в большого, пока довыступается, додемагогствует, дорвется до полновластия, такой должен определенно знать, что ему до него не дожить!..

— Во все века подобные мне стоят на страже, не давая зажиться уж самым страшным монстрам, способным совсем погубить человечество… Каким? — старик усмехнулся. — Имена ничего не скажут тебе — им же не дают дорваться до власти… и в будущем тоже… Ну, хорошо — например, Штолльберг…

…когда устраивались на ночлег на постоялом дворе Ноттингема, Алан спросил:

— И все равно я не понял, как же ты сможешь проливать кровь во имя своего Господа милосердного? Тут хочешь, не хочешь, придется снова ненавидеть!

— Только тех, кто сами ненавидят, грабят, насилуют, убивают. Какие они мне ближние? Они — дикие звери с дикой верой в дикого Господа! А зверей-людоедов положено уничтожать. Ясно?!

— Ясно-то ясно! — сказал мудрый Алан. — Да вот плохо, кругом почти все такие, сам, небось, видел, как весело народ бежит смотреть на казнь, на пытки! А как грабят и убивают мирных жителей

солдаты. Их тоже карать? На всех тебя не хватит!

— На главных, тех, что отдают приказы казнить, пытать и грабить, на некоторое время хватит.

— Схватят и самого казнят! — гэл безнадежно махнул рукой.

— А я с умом! Всем все объяснять не буду. Это я тебе рассказал, другу. Понимаю, что без разбору косить, только хуже сделаешь, но уж выдающихся подонков, убийц, вроде Штолльберга или Дэна, я прикончу для начала, а там — посмотрим…

— …сказал слепой у барона де Во! — пробурчал Алан, укутываясь с головой теплым клетчатым пледом, сувениром с родины.

Утром Эдвард пробудился от сна, как и положено благородному сэру, на лавке. Простонародье копошилось в соломе на полу. Внимание сакса привлек какой-то шум во дворе. Прислушавшись, он узнал голос Алана, включил машину и поспешно натянул сапоги.

Дверь распахнулась, и в зал влетел гэл, прижимая ладонь к лицу:

— Ушел! — заорал он.

— Кто ушел? Дэн?! — вскочил Эдвард.

— Да нет! Монах! Шпион! Ну, помнишь, верзила такой, еще выпил больше всех за наш счет, а потом его следы привели прямо к Робину Гуду?

— Помню! Так где он?

— Да уже, думаю, далеко. Я проснулся, пошел, сам понимаешь, куда, лопушок сорвал, свеженький, весенний! Только устроился, смотрю, в дверь вплывает его препохабие. Я рот открыл, а он сразу меня признал и вон! Я за ним, но штаны-то того, не побежишь… Пока натянул, да выскочил из нужника… Во дворе нету… Я галопом к воротам, а руки заняты: брюки держу, чтобы не упали, только за угол завернул, мне в глаз кулаком — раз! Что твой шайр копытом! Нокаут! Пока очухался и из калитки выглянул, проклятого попа и след простыл. Улица пустая в обе стороны, и спросить некого. Хозяин вышел на шум, но, говорит, ничего не знает, никакого монаха не видел. А сейчас не зима, снега нет, по следам не пойдешь.

— Ну-ка, ну-ка, как он тебя угостил? — Эдвард отвел ладонь от лица друга и свистнул. — Да, изрядно! Меч, что ли, приложи.

— Я следующий раз, как этого преподобного боксера увижу, надену твой горшковый шлем, тогда посмотрим, кто кого!

— В сортир в нем, что ли, ходить станешь? Иди седлай, надо завтракать, да и отправляться! — засмеялся Эдвард.

— Пойду сначала свой лопух употреблю…

Через полчаса они пылили по дороге. Алан все оглядывался по сторонам, опасливо всматривался в окрестные кусты, сдерживал коня перед поворотами.

Эдвард не понял этой нервной суеты и спросил гэла:

— Он, что, тебе мозги ушиб? Что ты вертишься?

— А если опять засада, как в прошлый раз?

Рыцарь захохотал:

— Пуганая ворона куста боится? Нет, дружок, засады не будет, монаху никак не поспеть, мы же удаляемся от Шервудского леса. В этот раз молодцам Робина Гуда не стребовать с нас дорожной пошлины!

Алан немедленно успокоился.

Около полудня друзья рысили по пустынной здесь лесной дороге. Вдруг послышалось лошадиное ржание, из-за поворота ярдах в двухстах впереди выехали два всадника, и, заметив Эдварда и Алана, придержали коней, всматриваясь. Передний, рыцарь, снял с луки седла глухой шлем, украшенный страусовыми перьями, и водрузил на голову, скрыв лицо, затем двинул могучего битюга вперед. Эдвард демонстративно направил копье вверх, показывая, что атаковать не намерен, и остался на месте, поджидая гостей.