Виктория
Шрифт:
В семнадцатом окошке молоденькая кассирша выдала-таки ей билет на поезд Москва-Армавир, который по ее, кассирши, подозрению должен был остановиться и в Отрадокубанской.
И лишь сейчас, на перроне, ее начало беспокоить, что вокзальная кассирша могла выдать билет совсем не на ту станцию, не в том направлении, и она тоже уточнила у проводницы своего вагона, которая наконец-то выползла в тамбур и открыла дверь над перроном, не спуская верхнюю загородку:
– Скажите, по крайней мере, этот поезд едет в Краснодарский край?
–
Так они и простояли минут двадцать тесной группкой: Виктория, Азаров, Ильин и Нелли.
– Викочка, милая моя, как мы тебя отпускаем, я себя ругаю, - бормотал Ильин, - теперь, когда я встретил вас, я за вас отвечаю. Это тогда в Германии - главное было - выжить, потом главное было - свобода. Теперь главное - держаться друг за друга.
– Спасибо вам, - беспрестанно повторяла Виктория, а сама мыслями была уже в дороге.
Она не представляла, какой застанет свою станицу, она и помнила-то ее как бы изнутри, а со стороны, с дороги, не представляла. Очевидно, это должно было быть совершенно другое зрелище. Она помнила речку, вдоль которой лежала снежная степь. Как-то она доберется до своего гнезда, до своих кровей...
– Переоделися?
– мужчина приоткрыл дверь и постучал.
– Проходьте, - позвала Виктория.
– Что, спать не собираетесь?
– Посижу, пока можно в окно что либо увидеть.
– Добре. А я, с вашего позволения, подремлю. Утро вечера мудренее. Вы не сказали, чьи будете. Я-то в Темиргоевской всех, почитай, знаю. К кому в гости?
– К Сориным, - просто ответила Виктория, и мужчина больше не стал ее тревожить.
В окне проплывали фонари, рассеивающие свет в бледнеющем небе, переезды, станции, деревеньки, и утопающие в осенних бурых лесах церковки, видные со всех дорог и со всех сторон света.
Она смотрела на свою землю, которую не видела двадцать восемь лет и упивалась ее красотой, сочностью и близостью: выходи на любой остановке и прижимайся к ней грудью, обнимай и целуй ее, добрую, родную землю.
ГОСТЬЯ БЕЛЬГИИ
Бельгия была оставлена фашистами в сорок четвертом году. Союзные войска предоставили страну самой себе, начав, однако, навязывать такую экономическую политику, в которой бы учитывались в первую очередь интересы Англии и Америки. Но и присутствие главного победителя ощущалось в стране, столь долго находившейся в фашистской оккупации.
Когда собака Такса зашевелилась на постели, в ногах Барбары, первым проснулся Хендрик и обнаружил, что Барбара, как всегда, заснула с включенным светом и молитвенником в руке.
Такса тяжелым прыжком опустилась на пол и заметалась возле дверей спальни. Скулеж ее удивил Хендрика, и он сказал в пол-тона:
– Ну, что с тобой происходит весь вечер, Такса?
– Что?
– проговорила просыпающаяся Барбара, - Который час?
– Половина двенадцатого
– Кто, Элиз?
– не понимая, зевнула Барбара, и Хендрик записал себе в память поговорить завтра с женой обстоятельно о личной жизни дочери, потом пояснил:
– Я говорю о собаке, душечка.
В это время Такса встала столбиком и даже какое-то время играла роль суслика, сложив на белом жабо свои коротенькие широкие лапки. Потом снова начала копать под дверью.
– Я тебя давно просила вырезать для нее маленькую калитку, - упрекнула Барбара и хотела было повернуться на бок, но собака вдруг так призывно взвизгнула, что у Барбары мгновенно исчез сон, она уже предвкушала долгий затяжной лай Таксы.
Так оно и вышло.
– Ну, хоть морду ей завязывай, - взмолилась она и, с недовольством встав, пошла выпускать собаку, - Ты весь дом перебудишь.
– Было бы кого будить, - подозрительно произнес Хендрик, спуская ноги, - Где твоя дочь?
В прихожей послышался звонок.
– Ну, вот же она!
– беззаботно откинула ладошку Барбара, - И не так уж поздно.
– Ты уверена, что это не соседи с полицией?
Они оба надели халаты и, шествуя в прихожую, обратили внимание, что Такса прыгает возле двери на высоту человеческого роста.
– Или Элиз держит в руках килограммовую сахарную косточку или...
Когда Хендрик распахнул дверь, перед ним стоял сын. Высокий худой Хендрик отшатнулся к жене и бросился обратно - в объятья вступившего в родной дом Жака.
Вика лежала на узеньком топчанчике, между двумя партами. Парты были не такие, как в Советском Союзе, мелкие, на одного человека. Она пала духом за эту неделю, как не падала духом ни в Ростове-на-Дону, ни в лагере...
– Мы любим друг друга, - твердила она, дергая Жака за лацкан куртки и снова оборачивалась к советскому чиновнику, занимавшемуся русскими гражданками, но этот толстолобый лысый человек, вытирающий платком пот с лысины, и слушать ничего не желал.
– Да иди ты к черту со своей любовью. У меня таких любвеобильных тут тыща! Какая к черту любовь, ты не видишь, что делается?
– Они пришли вслед за своими сужеными, что же тут позорного? доказывала Вика.
Победивший в войне Советский Союз в качестве условия лояльности к бывшей германской колонии потребовал от Бельгии, как и от других стран, содействия в поиске и организации департации на родину советских граждан, по каким либо причинам оставшимся на чужой территории. Поскольку страны антигитлеровской коалиции уже имели подобное соглашение, согласие Бельгии на подобные действия было чисто номинальным.
Их с Жаком доставили в жандармерию прямо с вокзала. Оттуда, отпустив Жака, Вику препроводили в эту самую школу. Там, видимо, в кабинете директора, и беседовал с ней этот лысый. Жак прорвался в кабинет, крича, что это его жена.