Чтение онлайн

А утром следующего дня мой отряд покинул Стамбул.

Длинный караван наш, в который выходили лошади и верблюды, покинул Стамбул ранним утром. Когда майское солнце еще не прокалило воздух и землю под ногами наших коней верблюдов. Мы миновали базар — снова шумный, как будто и не было ни так давно резни младотурок и драки на конском

рынке. Нас провожали взглядами, но никто не замолкал уже, видя нас. Мы выехали из столицы султаната через выгнутые аркой ворота.

Не прошло и пары часов, как воцарилась обыкновенная в Левантийском султанате жара. Я снял фуражку, надел заготовленный заранее картуз.

— Вашбродь, — обратился ко мне вахмистр Дядько, — вы спервоначала-то тряпицу какую в воде смочите — вон и колодезь есть — а после под картуз намотайте. А можно и по-простому, картуз в ведро окунуть. Дозвольте остановиться для этой цели?

— Конечно, — кивнул я, придерживая коня у забранного решеткой колодца.

Решетка эта оказалась еще и прикована цепью с увесистым замком.

— Дозволите сбить? — спросил у меня Дядько.

— Нельзя, — покачал головой я. — Тут не дома — вода тоже кому-то принадлежит. Собьем замок, а нам тут же пулю в спину пошлют. И будут правы. Местный закон будет на их стороне.

А к нам уже бежал человек в грязной одежде и полуразмотавшемся тюрбане. Он кричал что-то, отчаянно жестикулируя.

— Что он от нас хочет? — спросил я у казака Дежнева, который был в нашем отряде за толмача. Еще во время Турецкой войны он неплохо выучился бегло говорить сразу на нескольких языках султаната. Говорили, что из-за страсти к женскому полу.

— Да тут и так понять можно, — усмехнулся вместо Дежнева Дядько, — что эта борода от нас хочет. Денег за воду.

— Сколько?

Бородач в полуразмотанном тюрбане и распахнувшемся халате на голое тело принялся еще более активно жестикулировать. Начал демонстративно показываться нам пальцы.

— По пять лир за глоток, — перевел наконец его речь Дежнев. — И только золотом.

— Будет ему пять лир, — усмехнулся я. — Пусть открывает колодец. — Я вынул из кошелька золотую лиру. Показал ее бородачу.

Тот потянул к монете руки. Но я быстро сжал пальцы в кулак.

— Сначала открой замок, — раздельно произнес я. Дежнев перевел.

Бородач поправил халат. С важностью вытянул из какой-то дыры, которую, наверное, считал карманом, увесистый медный ключ. Подошел к колодцу и принялся возиться с замком. Когда тот упал в пыль, освобождая решетку, я подвел своего коня поближе. Кинул бородачу лиру.

— Спешивайся, казаки, — крикнул я. — Наполняем фляги. И умываемся. А то вряд ли скоро придется.

Увидев, что казаки принялись раз за разом споро вытягивать кожаные ведра из его колодца, бородач кинулся ко мне. Я как раз смочил в воде картуз и теперь пристраивал его

на голову. Тепловатые струйки приятно сбегали по вискам и шее. Намочили волосы. В тот момент на меня снизошло практически некое блаженство, а потому и слушать не особенно хотел крики бородача. Но отставать он явно не собирался.

— Возмущается, — обернулся ко мне Дежнев, окунувшийся в ведро прямо с головой. — Говорит, что мы обещали ему по золотой лире за глоток.

— Объясни, что он получит нагаек, если сейчас же не заткнется, — ответил я. — Скажи, что мы отлично знаем цены на воду. Даже в самой безводной пустыне она не стоит так дорого.

Дежнев не без сожаления передал ведро товарищу. Повернулся к бородачу. Вынул из-за пояса нагайку. И принялся переводить все, что сказал я. Бородач погрозил ему кулаком. Но сейчас он явно был бессилен что-либо предпринять. А потому посмешил скрыться в глинобитном доме, из которого выскочил несколько минут назад.

— Зачем вы так с ним? — спросил с какой-то почти детской обидой Штейнеман. — Этот несчастный же так оборван и нищ.

— Это несчастный хотел обобрать нас до нитки, Борис Карлович, — ответил я. — По золотой лире за глоток, надо же было такое выдумать. Чтобы напиться, надо бы понадобилось отдать половину сокровищ падишаха. И не думаю я, что этот ваш несчастный так уж нищ. Вы руки его видели? Обратили внимание на одежду?

— Не знаю уж, что у него с руками, но одежды его самого затрапезного вида.

— Руки его я разглядел очень хорошо. Холеные у него руки для нищего и убогого. Непривычные к труду. Вот как у вас, Борис Карлович. Вы ведь вряд ли что-то тяжелее ручки в руках держали когда-либо, верно? — Штейнеман смущенно потупился, но после гордо вскинул голову, будто норовистый конь. Независимо глянул мне прямо в глаза. — А одежду ваш убогий накинул прямо на голое тело, да еще и тюрбан толком не намотал. Вы же не думаете, что он дома нагишом валялся? Он и задержался только потому, что пришлось скинуть более приличное платье и облачиться в грязное и жалкое. И торопился так сильно, что толком тюрбан не успел намотать.

— Ну, вам видней, ротмистр, — буркнул Штейнеман. Он всегда обращался ко мне только по званию. Хорошо хоть «штаб» не добавлял.

Мне не нравилось присутствие в экспедиции губернского секретаря, но никто другой не помог бы нам разобраться с тем, что добывают в Месджеде-Солейман. Поэтому приходилось терпеть интеллигентские замашки молодого человека. Все это презрение к жандармам и взгляды сверху вниз на «диких казаков».

Наполнив фляги и умывшись в колодце, наш отряд отправился дальше. Штейнеман только приложился к ведру, специально для него вытащенному из колодца. А когда вахмистр Дядько сказал ему, что стоило бы голову мокрой тряпицей обвязать, лишь отмахнулся от его слов. Дядька только головой покачал.