Википроза. Два Дао
Шрифт:
— А почти всё. Люди были повыше, жизнь поинтересней, и во рту у меня еще имелись собственные зубы. Если вы, Шая, интересуетесь знать, на каком я томе, то уже на 22-м, и это единственное, что стало лучше. Моя голова наполнилась знанием мира до буквы «Ж». Я для себя решил: пока не дочитаю эту книгу книг до конца, не помру. Вот когда уже — тогда пожалуйста.
— Я вижу, вы себе думаете еще долго пожить. Сколько вам лет, Зюсман? Полагаю, за семьдесят. С такой скоростью чтения… — Абрамов быстро подсчитал. — Вы будете мусолить Брокгауза еще шестнадцать лет, аж до одна тыща девятьсот сорок первого года.
Старик аккуратно
— Кончайте трепаться и расскажите, что вдруг понадобилось такому большому начальнику от Эфраима Зюсмана. Где я и где тот Котовский? Скажу сразу: кто и зачем укоцал Большого Гришу, это вы спросите того, другого Пушкина, потому что этот Пушкин сам сломал себе всю голову. Что вы просовываетесь в окошко, будто мы не старые знакомые? Заходите, заходите.
Он сунул руку под стол, что-то там нажал. В двери щелкнуло.
Войдя в заставленное напольными и увешанное настенными часами помещение, Абрамов сел на табурет и заговорил серьезно, убрав из речи местный говор.
— То есть, вы сомневаетесь, что комкора убил Зайдер?
— Что Меер Майорчик укоцал Большого Гришу, я чрезвычайно сомневаюсь. Я даже почти не сомневаюсь, что не. Хотя истории известны случаи, когда какой-нибудь заяц с дури коцнул льва. Вот в Риме при императоре Тиберии был случай, я вам сейчас расскажу…
— К черту вашего Брокгауза, — перебил Абрамов. — Почему сомневаетесь? И почему вы назвали Зайдера «майорчик»?
— Потому что в восемнадцатом году у Меера в его заведении «Париж» девушка по имени Фрося Шестьпудов довела своей слоновьей любовью до кондрашки тощего и лядащего австрийского майора. С тех пор Меера прозвали «Майорчиком».
— Что такое «Париж»? Притон? — спросил Абрамов, вспомнив полицейское досье.
— Нет, притонами Меер промышлял в старые времена. Он тогда был мелкий шмаровоз, кормился от воров второго и третьего пошиба. Но когда полиции не стало, у Зайдера наступил золотой век. Хватка у него цепкая, нашим-вашим он хорошо умеет. С восемнадцатого года и до марта двадцатого Зайдер держал настоящий респектабельный бордель. «Париж» был очень даже себе предприятие. Майорчик одевался франтом, ездил на лихачах, а на самой лучшей своей красавице, Розе Алмаз, даже женился, пообещав, что она останется при работе.
Карлсоновская версия с убийством из ревности летит в мусор, подумал Абрамов, внимательно слушая.
— А что случилось в марте двадцатого?
— Как что? — изумился Эфраим. — Вы случились. Большевики. Советская власть в очередной раз вернулась и прикрыла всю одесскую коммерцию, включая бордели. Майорчик остался без куска хлеба, кормился Розиными трудами, и она бы его бросила, потому что любовь любовью, но сколько можно? Однако Меер обратился к Большому Грише, и тот его устроил на хорошее место. С тех пор Майорчика в Одессе не стало.
— Почему красный герой Котовский занялся устройством судьбы бывшего хозяина публичного дома?
— Это очень красивая история, — оживился Зюсман. — Ее приятно рассказывать. Гриша был у Майорчика в долгу, а не такой он человек, Гриша, чтобы забывать доброе. Этим большой человек отличается от смитья вроде Майорчика — помнит за плохое, но не забывает и за хорошее. Дело было так. Январь девятнадцатого года. В Одессе правит страшный человек генерал Гришин, который несмотря на такую фамилию очень не любит нашего Гришу,
В другое время Абрамов послушал бы увлекательный рассказ, но сейчас было достаточно знать, что Котовский отблагодарил Зайдера за какую-то старую услугу.
— Остановитесь, Зюсман. — Абрамов поднял ладонь и сказал, опять заразившись одесской манерой речи: — Эту байку вы мне расскажете в другой раз, а пока что поговорите со мной за смерть Япончика. Кто его таки коцнул — Саша Фельдман, Котовский или какой-нибудь другой человек, за что ему большое спасибо?
Поговорили и за собачью гибель Япончика, и за нынешнюю Одессу, которую начитанный Эфраим сравнил с Римом периода упадка империи.
— Ну хорошо, — с горечью говорил Пушкин. — Вы вывели в расход Мишку, короля Молдаванки. Вы шлепнули всеми уважаемого Герша Одинглаза. Вы перестреляли всех орлов. Что, люди от этого перестанут воровать, грабить и стремиться к легко и богато пожить? Такое не получилось даже у господа бога, не получится и у вашей рабоче-крестьянской милиции. Просто вместо орлов, которые летали у всех на виду, и красиво летали, вы расплодили крыс с мышами. Они шныряют по подвалам, и их не видно. Хотя самая главная крыса и даже крысиный король, если вы знаете балет композитора Чайковского «Щелкунчик», очень даже видна и заседает в кабинете с портретом Карла Маркса, потому что Карл Маркс написал книгу с хорошим названием «Капитал».
— Про кого это вы, Зюсман? — рассеянно спросил Абрамов, обдумывая полученные сведения.
— Про Менделя Голосовкера, кого еще. Председателя «Одесторга». Все теперь ходят устраивать гешефты к нему, а к старому Эфраиму Зюсману заглядывают только по старой памяти, вот как вы сейчас. — Пушкин чуть приспустил темные очки, блеснули прищуренные глаза, оказавшиеся неожиданно голубыми. — Вот вы, Шая Зеликович, большой московский начальник. Прищемите хвост нашим маленьким начальникам. Дайте им понять, что там, — костлявый палец ткнул в потолок, — знают за их шахеры-махеры с Менделем Голосовкером, который кушает себе молоко из обеих титей — и вашей советской, и нашей фартовой. Настоящих уважаемых бандитов теперь не осталось, одни шакалы. А и зачем людям работать над своей репутацией, когда можно кормиться от Голосовкера?
Скорбная повесть об упадке одесских нравов Абрамова не заинтересовала. К заданию это отношения не имело.
— Ай, ничего вы тут не сможете, будь вы десять раз большой московский начальник, — безнадежно махнул рукой обломок прежнего времени. — Москва далеко, а Одесса есть Одесса. По крайней мере скажите своим, чтоб берегли старого Эфраима Зюсмана, который еще много кое-чего может.
На Маразлиевской ждала вернувшаяся из Чабанки помощница. Вид у нее был усталый — похоже, ночью не спала. Но довольный.