Чтение онлайн

Больше ничего не происходит между ними. Долгое молчание, прерванное, лишь когда Чарльз Россетт уже берется за ручку двери, парой неловких фраз о сумасшедшей, что плавает в Ганге, любопытно, а он ее видел? Спрашивает Чарльз Россетт.

Нет.

Знает ли он, что это она поет ночами?

Нет.

Что она почти все время здесь, поодаль на берегу Ганга, что ее тянет туда, где белые люди, словно по какому-то наитию, любопытно… она даже не пытается с ними заговорить…

– Смерть в непрожитой жизни, – произносит наконец вице-консул, – но она никогда не будет вашей? Вы об этом?

Об этом, может быть, да.

Они едут среди полей, рисовых полей

Дельты, в сумеречном свете, по прямой дороге.

Анна-Мария Стреттер уснула на плече Майкла Ричарда, он обнял ее одной рукой, поддерживая. Ее ладонь лежит в его ладони. Чарльз Россетт сидит по другую сторону от нее. Питер Морган и Джордж Кроун едут в черной «ланчии» Джорджа Кроуна, они встретились на выезде из Калькутты.

Далеко простираются топи, пересеченные во всех направлениях длинными косогорами. А по косогорам, куда ни глянь, тянутся вереницы людей с голыми руками. Горизонт – прямая линия между землей и небом, как до деревьев или после потопа. Иногда, словно не здесь, в просветах между грозами, сквозь которые они проносятся, синеют ряды пальм, вздымаясь из воды. Люди идут, в руках у них мешки, ведра, дети или ничего нет. Анна-Мария Стреттер спит, чуть приоткрыв рот, ее невесомые веки время от времени приподнимаются, она видит, что Чарльз Россетт здесь, улыбается ему и снова засыпает. И Майкл Ричард тоже улыбается Чарльзу Россетту. Дух взаимопонимания.

Вот она проснулась. Он берет ее руку в свою и приникает к ней долгим поцелуем. Голову она опустила на плечо Чарльза Россетта.

– Ну как?

Их не меньше тысячи на косогорах, они несут, кладут, уходят с пустыми руками, все эти люди вокруг пустой воды рисовых полей, полей с прямыми гребнями-межами, их десять тысяч, повсюду, сто тысяч, куда ни глянь, частой цепью идут они по косогорам, длинной чередой, нескончаемой процессией. Висят по обе стороны тел их рабочие инструменты из голой плоти.

Усталость.

Они не разговаривают, чтобы не разбудить ее, да им и нечего сказать друг другу о черных джонках, скользящих по водной глади между черными лужами рисовых полей. Там и сям виднеются всходы, яркие пятна бархатистой зелени, расписной шелк. Время от времени, чуть-чуть, едва заметно ускоряется движение людей. Здесь край воды, рубеж между водами и водами, пресными и солеными, чернота бухточек уже смешивается с зеленым льдом океана.

Они договорились о встрече в белом клубе. Те двое уже там. Через час приедем, замечает кто-то. Их мучит жажда, они спешат. Питер Морган спрашивает о вице-консуле из Лахора. Чарльз Россетт рассказывает о том, как виделся с ним сегодня утром и заверил его, что уезжает на два дня в Непал. Об этой лжи Питер Морган не говорит ничего, и остальные, похоже, солидарны с ним.

Они едут дальше. Чарльз Россетт теперь в авто Джорджа Кроуна. Питер Морган сидит сзади и говорит ему, что когда он видит этот пейзаж Дельты, то особенно остро ощущает страсть к Индии, которая, оказывается, еще сильнее, чем он думал. Он тоже засыпает.

Они пересекают грозу, и снова за ней пальмовые рощи Дельты влажно блестят после прошедшего и здесь дождя. Между пальмами виднеется тот же плоский горизонт.

Море штормит. Они оставляют машины в большом гараже у дебаркадера. Бьется носом шлюпка, они садятся. Стена лилового тумана движется к островам. На одном из них – видите, вон там, говорит Анна-Мария Стреттер – стоит огромное белое здание на набережной, к которой пришвартованы лодки: это «Принц Уэльсский». Остров большой, на другом его конце деревня, расположенная очень низко, у самого моря. Между деревней и отелем высится решетчатая ограда, разделяя их. И еще решетки – повсюду, на берегу, в море – от акул.

Они сразу идут купаться на пляж отеля. Вокруг никого, час поздний и море бурное, плавать

нельзя, только окатиться теплым душем волн. После купанья Анна-Мария Стреттер уходит к себе, а мужчины поднимаются в номер «Принца Уэльсского». Пока переодеваются – вот и семь. Они встречаются в холле отеля. Появляется она, улыбающаяся, в белом платье. Они уже ждали ее. Все начинают пить. Холл – сорок метров в длину, тяжелые темно-синие гардины скрывают широкие окна. В глубине площадка для танцев. Там и сям разделенные рядами вечнозеленых растений бары. Постояльцы здесь – по большей части английские туристы. В этот час пить начинают за всеми столиками. То и дело проходят торговцы, предлагая сувенирную дребедень. В витринах выставлены духи. Большие белые залы ресторана выходят окнами на море. На буфетных стойках грозди винограда. Снуют во множестве официанты и прочая обслуга, в белых перчатках и босиком. Потолки высокие, в два этажа. Из люстр, из дутого фальшивого золота льется мягкий золотистый свет, мерцает в светлых глазах Анны-Марии Стреттер, которая полулежит в низком кресле. Здесь прохладно. Роскошь – подлинная, проверенная временем. Но сегодня вечером из-за непогоды закрыли окна, и вновь прибывшие сетуют, что не видно моря.

Подходит метрдотель-англичанин. Он говорит, что гроза кончится после ужина и завтра океан будет спокойным.

Чарльз Россетт слушает. Они говорят о незнакомых ему людях, их сейчас нет в Калькутте, но скоро они приедут и он с ними познакомится. Говорят или молчат, все равно, без скуки и без усилия, просто все устали после прошлой ночи.

В дальнем конце холла танцуют. Это туристы с круизного судна, только что с Цейлона.

Теперь говорят о зимней Венеции.

Пьют еще и снова заговаривают о тех, кого ждут.

А потом она хочет выйти посмотреть на море.

И они выходят посмотреть на море. Волна еще высокая, но ветер потише. Лиловый туман растекся повсюду, окутал и пальмы, и море. Слышно, как свистят лодочники, – три свистка, они предупреждают пассажиров, что сегодня последний рейс в десять. Остров полон птиц, не сумевших долететь до побережья. Они видели их, когда приехали, среди пальм и на манговых деревьях, где теперь обглоданы все плоды.

Пьют еще, ужинать хотят попозже, после всех. Питер Морган говорит о книге, которую пишет.

– Она у меня идет, – рассказывает он, – я это особо подчеркиваю. Она – это долгий, очень долгий путь, разбитый на сотни отрезков, но целиком выдержанный в едином ритме – ее шагов, – она идет, и строка вместе с ней, следуя то железнодорожной линии, то шоссе, оставляя – за ней, идущей этим путем, – вкопанные в землю столбики с названиями: Мандалай, Пром, Бассейн, а она уходит все дальше, лицом к заходящему солнцу, сквозь этот свет, сквозь Сиам, Камбоджу и Бирму, край воды и горный край, десять лет кряду, и остановится она в Калькутте.

Анна-Мария Стреттер молчит.

– А другие такие же, как она? – спрашивает Майкл Ричард. – Если она одна в книге, это будет не так интересно, как… Когда ты говоришь о ней, я вижу ее среди девушек, многих других девушек, вижу их состарившимися между Сиамом и джунглями, а по приходе в Калькутту – молодыми. Может, оттого, что мне рассказывала Анна-Мария Стреттер, но в Саваннакхете я вижу их сидящими под этим светом, о котором ты говорил, на косогоре среди рисовых полей, непотребного вида, с оголенными телесами, они едят сырую рыбу, которую ловят и дают им местные дети; дети боятся их, а они – они смеются. А после, ближе к Индии, наоборот, они молоды и серьезны, сидят на рыночной площади – знаешь, эти маленькие рынки, где всегда есть несколько белых, – под тем же светом, сидят и продают своих новорожденных младенцев. – Он задумывается ненадолго, продолжает: – Но в сущности, ты можешь выбрать и рассказ о ней одной.