Чтение онлайн

– Грин!

Человек, стоявший перед ним, мало походил на того старика, что кутался в плед и грел руки о чашку с чаем. Зато сразу стало понятно, с кого рисовал портрет Егор.

– Ох, не будет с тебя толку! – говорила мать, взбивая тесто. Вытирала локтем пот со лба и снова горбилась над кадушкой.

По воскресеньям всегда пекли рыбник – огромный, чтобы хватило отцу с матерью, и старой беззубой бабке, которая могла есть только начинку, и хромой тетке-приживалке, и Хельге, и Хельгиным трем братьям,

и еще осталось: вдруг зайдет четвертый брат с женой и детишками. Перед тем как достать пирог из печи, стол долго скоблили ножом. Стлали на чистые доски полотенце, расшитое волнами и лодочками. Сверху водружали глиняное блюдо, на дне которого таращила глаза нарисованная рыбина. На материном парадном фартуке тоже были рыбы и лодки, волны и рыбы.

Как-то Хельга вышила у себя на подоле двух осьминогов, сплетающих щупальца. Мать посмотрела с недоумением и сказала: «Испортила хорошую вещь. Садись теперь, распарывай».

– Вон братья у тебя какие, а ты?

Хельга угрюмо молчала, наматывая на палец вылезшую из рукава нитку. Старший уже отделился, и у него был свой дом, своя лодка и сети. Средние тоже обзавелись плоскодонками, но улов пока несли в родительскую семью. Младший ходил с отцом. Сыновьями мать гордилась, и бабка тоже, и тетка-приживалка, но та притворялась, потому что не любила мужчин, никаких, ни детей, ни стариков.

– Чего сидишь? Рыбу достань, пересолится!

Хельга могла с закрытыми глазами найти корзину, где под лопухами лежал разделанный омбыль.

– Неладная девка, – проскрипела тетка. – Ишь, зыркает! Что, ушицы захотела?

Лет семь Хельге сравнялось, едва ли больше, когда она сказала: «Мам, ну его, этот пирог. Давай так сварим и лепешек напечем». Крик поднялся! Как же, испокон веку, еще прабабкина бабка, да по семейному рецепту, каждое воскресенье, в голод и в зиму лютую, а ты не ценишь, все на сторону смотришь, ох, не будет толку, и в кого только уродилась… С тех пор тетка и припоминала.

Хельга поскребла ногтем запорошенный мукой стол, выводя букву «В». Грамоте ее учить, конечно, не собирались, она сама к деду Ремезу бегала. Сначала уберет, сготовит, а потом садится с ним за книгу.

– Нет, ты глянь, опять застыла! Хельга! Оглохла?! Марш за рыбой!

– О женихах небось мечтает, – ехидно прошамкала бабка.

– Если бы! – Мать вбила кулаки в тесто. – Другие, вон, боятся, чтоб девка в подоле не принесла, а моя сама всех парней распугала. Втемяшила дурь в башку. Вейна, ишь! Не было у нас сроду таких и не будет. Все Ремез, сам на голову скорбный и девку задурил. Повез на ярмарку – кто его просил? – узел показать. А мне теперь расхлебывай.

Хельга обычно молчала, но тогда как бес под ребро толкнул. Крутанулась на пятках, только коса по воздуху хлестнула.

– А вот и стану вейной, слышите?!

Метнулась за дверь.

– Куда? А ну стой! Стой, тебе говорят! Ох, только вернись…

«Не вернусь», – ожесточенно думала Хельга, топая босиком по холодной грязи. Она нарочно

не пошла к воротам, а побежала через огород, узкой тропкой между оттаявших грядок. Но с берега поднимался брат и успел перехватить. Сжал запястье так, что брызнули слезы.

– Опять дуришь? Пошли в дом!

– Пусти!

От такого вырвись попробуй. Потащил, только ноги по мокрой земле заскользили. Хельга наклонилась и вцепилась зубами в просоленную морем руку.

– Ах ты, малявка!

От оплеухи загорелась щека.

– Иди, – толкнул брат на крыльцо.

Вечером Хельга, подоткнув подол, стояла коленями на горохе и слушала, не решаясь обернуться. Говорил отец:

– …лодку дают и сети новые.

– Уж больно далеко, – вздохнула мать.

– То-то и оно.

Слова отец ронял тяжело, точно не говорил, а работал.

– Добре, что подальше. У нас-то болтают: чудит девка.

Хельга все-таки глянула через плечо. Бабка сидела, скорбно поджав губы. Мать нерешительно комкала передник. Братовья серьезно внимали отцу, и только младший не мог сдержать улыбки. Наверное, представлял себя в собственной лодке.

– Совсем еще девчонка, – сказала мать.

– Ничего. Просватать и сейчас можно. Обженить годика через два. А лучше на ту осень, пока про ее дурь не выведали.

Хельга сморгнула слезинку. Ну уж нет! Вскочила, расправила длинную рубаху.

– Вот что, отец…

Неизвестно, чем закончился бы ее бунт, виданое ли дело – родителям перечить, но в дверь постучали. Ввалилась толпа. Первым шел староста, где-то за спинами кряхтел дед Ремез. Лица у всех были удивленно-недоверчивыми. Незнакомый монашек улыбнулся Хельге и перекрестился на красный угол, не обращая внимания на прибитый ниже, под иконами, деревянный лик Моряна-покровителя.

– Случилось что? – поднялся отец из-за стола.

– Да вот, – староста протянул пакет с ярко-красным сургучом на бечевке. Печать уже взломали. – Про девку вашу пишут. За ней приехали.

– В монастырь убогую! – ахнула хромоногая тетка. – Убогонькую нашу!

– Ну, школа при монастыре, то верно, – сказал монашек. – А захочет постриг принять или нет, как сама решит.

– Школа? – переспросил недоуменно отец.

А младший брат глянул на Хельгу злобно, видно, чуял уже, что лодка от него уплыла.

– Вейнов обучают, все, как в уставе прописано.

…Хельга со вздохом села на кровати и посмотрела в окно. Стелился туман, заволакивал улицу, и моря за ним не было видно. Как она радовалась, когда вырвалась из деревни. Шалая ходила. А теперь застряла в этой дыре и ждет, ждет – своя воля хуже родительской вяжет.

Под утро приснилось: Дан рядом. Пахнет им, теплом веет. Руку протянула – обнять, почувствовать под ладонью тугую кожу, натянутую на твердые мышцы. Жарко стало там, где и говорить стыдно. Горло задрожало – выдохнуть-застонать от мучительного счастья… Ан нет, ушел. Закусила подушку и завыла, точно псица в зимнюю ночь.