Веточка

Олег КЛИНКОВ

ВЕТОЧКА

Мы станем сказкой, бредом,

беглым сном.

В.Брюсов. К счастливым

– Не знаю, что вам сказали про Тернера, только наверняка все это брехня.

– Вы думаете, мне сказали о Тернере что-нибудь плохое?
– спросил Марк.

Хелминский откровенно усмехнулся:

– Вы не поздравительный адрес ему привезли, верно? Или аналитики Управления безопасности теперь занимаются и этим?..

Он отвернулся и некоторое время ожидающе смотрел сквозь громадное окно на посадочное поле.

– А что, - спросил Марк, когда диспетчер

вновь повернулся к нему, - о Тернере можно сказать плохое?

Хелминский чуть пожал плечами:

– О каждом можно сказать плохое, разве нет?
– Он вновь посмотрел в окно.

– И все-таки?
– настойчиво спросил Марк.

Диспетчер несколько секунд внимательно смотрел на него, по всей видимости решая, обязан он отвечать или нет, потом заговорил:

– Видите ли, господин...

– Мельгош, - назвал себя Марк, хотя уже представлялся в начале разговора.
– Марк Мельгош.

– А, ну да... Видите ли, господин Мельгош...
– начал было Хелминский, но осекся - со стороны посадочного поля докатился низкий гул, и, отвернувшись, диспетчер совсем забыл о Мельгоше, наблюдая за посадкой пары капсул, возникших прямо под тучами в уже темнеющем небе. Говорить из-за гула было невозможно, и Марк тоже посмотрел в окно. Капсулы над полем несколько секунд висели неподвижно, матово отсвечивая в лучах прожекторов, затем совершенно синхронно, словно связанные чем-то невидимым, мягко заскользили вниз и замерли через секунду среди слепящих плешин огромных луж, покрывавших посадочное поле. Из съехавших в сторону люков капсул выбрались пилоты и, согнувшись под изрядным уже дождем, побежали к видневшемуся в дальнем конце поля зданию диспетчерской со стоявшими рядом с ним санитарной и аварийной машинами.

Гул стих. Хелминский вновь повернулся к Мельгошу и некоторое время молчал, видимо вспоминая, о чем шла речь.

– Да. Видите ли...
– наконец заговорил он.
– У нас тут редко кто остается без отметины за год, что летает по контракту. В лучшем случае обгорит не раз и не два, а в худшем... Многие говорят: "зеркала" есть "зеркала". А когда висит над тобой это, начинаешь говорить и думать такое, что в другое время наверняка не сказал бы и не подумал... Короче, Тернер летает в Канале уже полтора года - он продлевает контракт, и за это время никто не видел на нем даже маленького ожога. Кроме последнего случая, понятно...

– Думаете, есть люди, завидующие Тернеру?
– спросил Марк.

– Дело не в зависти...
– Диспетчер в задумчивости потер правой рукой блестевшую от ожога и, должно быть, зябнувшую левую.
– Затрудняюсь сказать, но это не зависть... Я сам, когда еще летал, несколько раз выводил из Канала горящие капсулы с Тернером, и не могло там внутри ничего уцелеть. Не могло. А Тернер всегда оставался жив. Понимаете, вырезали запекшийся люк, а он сидел там, внутри, как ни в чем не бывало, живехонек. Не просто живехонек - без единого ожога, понимаете! Хоть бы волосы опалил... Он себя не жалел, лез обычно под самое "зеркало", чтобы уж наверняка ракету пускать. Ну, и... Короче, часто горел. И не сгорал. Как заговоренный...
– Хелминский

замолчал, словно еще раз обдумывая эту загадку.

– Да, странно...
– подождав немного, сказал Марк, чтобы как-то подтолкнуть так удачно разговорившегося и вдруг замолчавшего собеседника.

– То-то и оно, что странно...
– кивнул головой диспетчер.
– Ну и, понятно, болтают всякое, вроде того, что Тернер душу нечистому продал. Ерунда, конечно, но народ тут разный. С бору по сосенке, всякие есть... Только спроси любого, кого бы он хотел себе в страхующие, обязательно Тернера назвали бы, можете не сомневаться. Если уж не вслух назвали бы, то про себя точно: он из таких передряг горящих выволакивал, что никто другой туда попросту не сунулся бы. А наболтать могут всякое...

– А сами вы что думаете насчет этого... везения Тернера?

– Что думаю?..
– Хелминский помолчал, потом пожал плечами.
– Что тут можно думать? Канал есть Канал... Если хотите, люди здесь за год узнают о себе больше, чем за всю жизнь, некоторым этого выше головы... А Канал? Он сам по себе, к одним относится хорошо, к другим - нет, и никто не знает, почему так.

– То есть вы считаете, что Тернеру всегда везло, а на этот раз нет?

– Вроде того...
– неожиданно хмуро ответил диспетчер, словно спохватившись, что слишком разговорился.

– Понятно... И последний вопрос, если позволите. Что за человек Тернер, на ваш взгляд?

– Человек?.. Человек как человек. Что в компании не лезет и больше молчит, так тут все со странностями. Одни болтают без умолку, другие молчат... Мне можно идти?
– Хелминский поднялся.

Марк понял, что больше ничего не сможет вытянуть из него, тот и так, видимо, считал, что наговорил слишком много. К тому же у него не было уверенности: может Хелминский добавить что-то или будет повторять слышанное Марком уже много раз. Он выключил диктофон и тоже поднялся:

– Да, вы можете идти, - сказал он.
– Спасибо за помощь.

Хелминский, не говоря ни слова, повернулся и, подняв воротник потертой летной куртки, быстро вышел из холла. Сквозь отворившуюся дверь донесся шум усилившегося дождя.

Марк подошел к окну. На улице было темно. Лучи дежурных прожекторов, освещавших посадочное поле, расплылись в сплошной пелене дождя. Вдалеке в столбе света от фонаря мелькнула громадная фигура Хелминского, он бежал, высоко поднимая колени, к диспетчерской.

"Словом, замечательный человек Тернер...
– подумал Мельгош, вспоминая только что закончившийся разговор.
– Интересно, что бы они все сказали, узнав, что Тернер подозревается в убийстве двух человек?..
– Он посмотрел на часы, было без четверти десять.
– Можно успеть еще с медиками поговорить..."

Он положил диктофон в сумку и по подземному переходу прошел в госпитальный корпус. Там, в вестибюле, за перегородкой, сидела молоденькая дежурная. У нее было круглое простенькое лицо, короткие волосы, широковатый курносый нос и выдающиеся вперед щеки. Мельгошу неожиданно пришла в голову мысль, что, наверное, так должен выглядеть гладко выбритый и подстриженный леший.