Чтение онлайн

Он читает Уолта Уитмена на развалинах госпиталя.

Кое-что о Конно. Он никогда не обращался лично к Освальду. Казалось, он декламирует, наговаривает в диктофон. Его манера была начисто лишена гибкости. Он не замечал индивидуальности собеседника.

Еще кое-что. Формально говоря, он влип по уши. Он не знал терминологии, словосочетаний и марок авиационной электроники, подробностей разведки на большой высоте. Лифтер. Ха-ха.

Ли не выдал, что ранил себя из пистолета, полученного от Конно. Во-первых, потому, что план остаться в Японии все равно провалился. Во-вторых, и это важно тоже, он не хотел давать Конно понять, что подпал под его влияние.

Не разговаривать.

Стоять

по стойке смирно, пока не будет других указаний.

На белое не наступать ни в коем случае. Пол местами выкрашен белой краской. До белого не дотрагиваться. В проходах прочерчены белые полосы. Не наступать и не пересекать эти полосы. Все писсуары расположены за белой чертой. Чтобы помочиться, нужно получить разрешение.

Бьют всегда между грудью и пахом, так что синяки не видны. Такова традиция. Или охранник надевает тебе на голову ведро и колотит по нему дубинкой.

Если тебя сажают в карцер, охранник будет поливать его из брандспойта, пока ты там.

Есть особые приспособления для наказания: «дыра», «коробка», «клетка» – названия, живо знакомые по кино.

Нельзя ходить, если есть место для бега. К контейнеру и обратно нужно бежать. Останавливаться у каждой белой черты и ждать разрешения пересечь ее. По тюремному двору передвигаться бегом, с мотыгой в положении «на грудь».

Во время обработки ходить нагишом, держать мешок с пожитками над головой на вытянутых руках и выкрикивать «так точно» и «никак нет» на малейший звук. Мешок разрешается опустить на плечи, только когда наклоняешься, чтобы твое анальное отверстие проверили на предмет печатного материала, наркотиков, алкоголя, орудий для подкопа, телевизоров, средств самоуничтожения.

Такова гауптвахта в Ацуги, многоэтажное каркасное здание с цементными полами, большим количеством складов, офисов и отсеков, территорией тюремных надзирателей и большим помещением, огороженным мелкой проволочной сеткой, где стоит двадцать одна койка. Помещение набито под завязку. Новых заключенных размещали в шести бетонных камерах вдоль коридора, размеченного белыми полосами. Камеры планировались как одиночные, но летом наступал сезон неудачников, беглецов, воришек, головорезов, людей чувствительного темперамента, так что у Освальда имелся товарищ по камере, Бобби Дюпар, тощий негр с грустными глазами, волосы и кожа отливали медью.

Освальд, которого посадили первым, занимал койку, привинченную к полу. Дюпару выделили шаткую раскладушку и матрас, кишащий плоскими кусачими насекомыми – по мнению Дюпара, если такую тварь раздавить ногтями, она распадается надвое, затем их становится четыре, восемь, и они снова лезут в свои хлопчатобумажные гнезда, чтобы размножиться еще, так что нет смысла даже и пытаться их извести.

Ночью они разговаривали шепотом.

– Говоришь, когда их убиваешь, они размножаются?

– Я говорю, что их нельзя убить. Эти твари слишком мелкие.

– Спи поверх одеяла, – посоветовал Освальд.

– Они проберутся через него. Прогрызутся насквозь.

– Прогрызаются термиты.

– Слушай, Джим, я годами живу с этими тварями.

– Положи одеяло на пол. Спи на полу.

– Пол наполовину в белых линиях, они как в воду глядели. И все равно, эти вши спрыгнут на меня.

Почти голые стены, простые предметы, простые потребности. Чувства Освальда резко обострились. Он ощущал привкус железа на языке. Слышал голоса от проволочной сетки, охранники рычали, будто крупные псы. Когда они поливали из брандспойта пол в камере, он чувствовал запах земли, залитой в бетон – галька, гравий, шлак и дробленый камень, все перемешано с аммиаком, словно добавили презрения.

Дюпар был родом из Техаса.

– На первом месте по числу убийств, – сказал Освальд.

– Точно.

– Откуда именно?

– Из Далласа.

– Я сам из Форт-Уорта, время от времени там бывал.

– Соседи. Надо же. Сколько тебе лет, паренек?

– Восемнадцать, – ответил Освальд.

– Ребенок. Они бросают детей в тюрьму. Сколько тебе здесь куковать?

–

Двадцать восемь дней.

– За что тебя?

– Сперва я случайно выстрелил себе в руку, за что меня отдали под трибунал, но приговор отложили.

– Если выстрелил случайно, к чему они придрались?

– Сказали, что я использовал неуставное оружие. У меня было личное оружие.

– Которое они тебе не выдавали.

– Которое я нашел. Но им это неважно, ведь оружие неуставное.

– Приговор они отложили, и что дальше?

– Потом был второй трибунал.

– Похоже, кое-кто искушает судьбу.

– Это была случайность. Ничего больше.

– Я верю.

– Там был сержант Родригес, все время посылал меня дежурить на кухню. Он меня не любит, и это взаимно, будь уверен. Так что мы ругались не раз. Я дал ему понять, что мне не нравится быть козлом отпущения. Он ответил, что меня не подпускают к радарной установке из-за трибунала, плюс общие требования, то есть он сказал, моя одежда и поведение не соответствуют стандартам. Я увидел его в местном баре и подошел. Я ему все высказал. Что хочу уйти с этой лакейской работы. Мы стояли лицом к лицу. Он думал, я выскажусь и уберусь. Но я так и стоял. А народ собрался вокруг. Я уже начал соображать: потенциальные свидетели. Я высказал ему все, что думал. Вот и все. Не особо умничал. Говорил просто и ясно. Я сказал, что хочу справедливого обращения. Просто сказал, не поддевал его. А он сказал, я его дразню. Сказал, что драки я не дождусь. Дело того не стоит. А то его разжалуют или в таком духе. Кое-кто начал нас подстрекать. Говорили: Родригес, наддай ему хорошенько. Но я не пытался вызвать его на драку. Я отстаивал свои права. Он обозвал меня marikon. [7] Прошипел мне «marikon»с такой довольной улыбочкой. Я сказал, что знаю это слово. Слышал его от пуэрториканцев. Я знаю такие слова. Он сказал, что он не пуэрториканец. Я ответил: тогда не выражайся, как пуэрториканец. Тут все накалилось. Вокруг нас толпился народ. Меня кто-то толкнул, и я облил Родригеса пивом. Случайно облил. И сказал: ты видел, что меня толкнули. Так и сказал. Я не извинился, не стал оправдываться. Я же не виноват. Вокруг все толкались. Я только отстаивал свои права военного.

– Тише ты, – шепнул Бобби.

– Вот и вышел второй трибунал. Но на этот раз я защищался. Допрашивал Родригеса как свидетеля. Постановили, что я не виновен в обливании его пивом, а формально это нападение на старшего по званию.

– Тогда что ж мы тут лежим и разговариваем?

– Они сказали, что я виновен в менее тяжком нарушении. Незаконное использование провоцирующих слов в отношении штабного младшего офицера. Параграф один-семнадцать. Бац.

– И ворота захлопнулись, – сказал Бобби.

Он ходил в полинявшей форме, на которой были видны следы давно отпоротых сержантских нашивок. Он работал в полях, расчищал землю от камней и сжигал мусор. Охранник носил пистолет 45-го калибра и поворачивался к заключенным тем боком, на котором пистолет не висел. Говорить и отдыхать запрещалось. Они работали под дождем. В ту первую неделю зарядили проливные дожди, дожди на просторе, долгие и ритмичные. Над головами плыл дым, пахнущий мокрым недогоревшим мусором. Бессмысленная работа волочилась за ними целыми днями. Он думал, что с большой вероятностью попадет в офицерскую кандидатскую школу. Перед выходом в море сдал квалификационный экзамен на капрала. Он был бы в хорошей форме, если бы не случай с выстрелом и с разлитым пивом. Он все еще мог быть в приличной форме. Он достаточно сообразителен, чтобы стать офицером. Вопрос не в этом. Вопрос в том, дадут ли ему стать офицером. Он стриг кустарник и расчищал поле от камней. Вопрос в том, станут ли они против него мухлевать.