Шрифт:
Сегодня умер отец… если это можно называть смертью.
Я поняла, что ничего не чувствую, глядя на груду тряпья, еще не так давно бывшего его одеждой. Тело истлело и испарилось быстро: всего несколько часов потребовалось, чтобы от Андрея Яковлевича Заходова не осталось ничего, даже пыли. Ничего… В конце концов, что может остаться от человека, если реально он умер тридцать лет назад?
Он хотел умереть. Долго не мог решиться, но вот теперь…
И мы умрем. Когда-нибудь это должно случиться — и что тогда?
Внутренний голос ехидно подсказал: «а так, как сейчас — хочешь?» Нет. И так не хочу. Но это лучше, чем светобоязнь и всепоглощающий, невыносимый, жадный Голод…
Хлопнула дверь — пришел Данька. Я слышала, как он ходит по квартире, насвистывая и напевая…
— Алька, ты где? — наконец он понял, что я дома.
— Я здесь, — отозвалась я.
— Вау, как светло, — высказался он, входя в комнату, — а папик где?
И тут увидел одежду, лежащую на полу скомканной запятой.
Я оставила его и ушла в свою комнату.
Как непривычно тихо в квартире… Отец вечно чем-нибудь шуршал, щелкал, а порой и выл, когда Голод становился невыносимым, и он должен был… должен был идти на улицы…
Скрипнула дверца шкафа, звякнуло стекло. Я подождала минут пятнадцать и вышла на кухню.
Данька сидел за столом и целенаправленно напивался. Черт, я должна была это предвидеть. Бутылка была пуста уже на треть… впрочем, это ни о чем не говорило — алкоголь действует на нас слабо, а на Настоящих и вовсе почти никак… Хотя отец пил много, очень, литрами — не пьянел, но все равно пил.
Данька поднял голову и посмотрел на меня. Глаза были пока еще ясные.
— Я убью тебя, — вдруг сказал он и взял в руку нож, лежавший рядом с бутылкой.
— Замечательно, — отозвалась я, — ты окажешь мне неоценимую услугу, братик.
— А потом — еще раз. Я знаю, как надо.
Он стал подниматься из-за стола. И почему-то я поверила ему — этим его словам, что он ЗНАЕТ, КАК НАДО.
И я испугалась.
Странно. Только что я сама думала о том, что все осточертело, а теперь… я боюсь. Боюсь умереть, превратиться в ничто.
— А потом? — спросила я.
— Потом — себя, — глухо сказал он.
Нас разделял какой-то метр, я видела, как дрожат его руки и как на лбу проступили капли пота. Данька тоже боялся… что у него не хватит духа сделать то, что задумал…
Телефонный звонок прозвучал, словно выстрел. Я вздрогнула, а Данька выронил нож. Не стал его поднимать, повернулся спиной и поплелся назад в кухню.
Я схватила трубку.
— Да?
— Аля, мне плохо…
— Что случилось?
— Плохо…
— Что, мне приехать? Ты где? Дома?
— Да. Пожалуйста…
— Так. Если можешь — открой замок. Жди меня — я минут через двадцать буду.
Я хлопнула трубку на рычаг, распахнула дверь в кухню…
— Даня! Я к Юрке.
Он не отозвался — сидел за
— Эй, — я тряхнула его за плечо, — ну-ка поднимайся, поедешь со мной.
— Зачем?
— А ну давай. Надо.
Пинками выпихнула его в прихожую, выдала шапку с шарфом. Он механически одевался, глядя перед собой застывшим взглядом.
На улице нас встретил ветер в лицо и такая метель, через которую не просматривался соседний дом. Я поймала машину, заглянула в салон. Сухощавый мужчина средних лет. Глаза, глаза… как же мне поймать его взгляд? Наконец он сам посмотрел на меня — вот везение! Теперь он отвезет нас туда, куда надо, но потом не вспомнит ни наших лиц ни маршрута… Я запихала Даньку на заднее сидение, сама уселась впереди, и мы поехали.
Юра — Новичок, как и мы с Данькой. Но у него больное сердце, которое слишком сильно подорвала та сволочь, которая и сделала его Новичком… Ему нельзя, совсем нельзя чувствовать себя плохо…
Машина затормозила у подъезда. Шестой этаж, знакомая коричневая клеенчатая дверь с медным номером. Открыто… Это хорошо.
— Закрой дверь, — сказала я Даньке, спешно скидывая сапоги.
В квартире сильно и резко пахло корвалолом. Я пронеслась по коридору, на ходу сняв пальто и зашвырнув в какой-то угол, влетела в комнату… Здесь. Батюшки — совсем зеленый…
— Юри, как ты?
— Ни-чего…
— Держись. Сейчас попробую помочь. Дай руку. Только держись, слышишь! Даня!
Брат появился на пороге.
— Вызывай скорую.
— С ума сошла? — мрачно поинтересовался Данька, — Они же у него кровь брать станут.
— Мне плевать. Он умирает, слышишь? Понимаешь, Даня, ОН СЕЙЧАС УМРЕТ! Если мы срочно не сделаем что-нибудь.
Данька полыхнул глазами и неслышно исчез с порога.
— Юра… Юрочка. Пожалуйста… Милый, хороший… Держись…
Я вливала в него свои силы — но чувствовала, как они уходят в никуда, в бездонную жадную пропасть. Юрка сползал туда. Я вцепилась в него мертвой хваткой, но меня не хватало — он уходил, ускользал сквозь пальцы, просачивался, как песок. Я вцеплялась снова, сильней, но все напрасно.
Он вдруг улыбнулся серыми бескровными губами.
— Я мечтал… что ты будешь рядом со мной, когда я умру… Спасибо, Алюшка. Я… счастлив… теперь… Прости…
— Юра! Ты не умрешь! Не умрешь!
Я поняла, что плачу. Слезы рекой — это плохо. Это просто отвратительно, нарушает концентрацию. Вдруг нестерпимо заныло сердце и накатила странная тошнота и слабость. Я поняла, что еще немного — и буду пуста. До дна.
— Даня… Помоги…
— Даня, — прошептал Юрка, когда брат прикоснулся к его руке, — я прошу тебя… я знаю, ты сможешь… не дай мне вернуться. Я не хочу быть Настоящим. Ты обещаешь мне?