Вертеп
Шрифт:
— Как говорится, червь сомнения.
— В себе сомневаешься?
— Я тоже человек, ничего человеческого не чужд, тем более ошибок.
Мазин слегка поморщился.
— Противоречиво говоришь — то про непробиваемое алиби, то про ошибки возможные. Короче, у тебя упор на интуицию. А в фактах проверенных сам сомневаешься.
— Вот и перепроверьте. Докажете, спасибо скажу.
— Если море следы не смыло. Да ты хоть мотив назови. Зачем ему убивать? Только не говори, что жена надоела. Если за это убивать,
— Он, однако, на сестренке женился.
— Дочка мне рассказывала. По ее мнению, она их и сблизила. Тетка Лилю растить помогала, возилась с ребенком, по хозяйству помогала. Это, по-моему, дело естественное.
— Так выглядит, согласен. Но что Эрлену муж не любил, тоже факт.
— Уверен?
— Еще бы! Искать-то не шибко бросился.
— Не сразу узнал.
— А откуда знать? Кроме телеграммы, ни одного письма ни туда, ни оттуда. Это любовь, по-вашему?
— Это быт, Андрей, но еще не криминал. Нелюбовь-то, как и любовь, широка — от равнодушия до ненависти. А ненависти я тут пока не замечаю. Но ты прав, конечно, насчет перепроверки, обдумать со всех сторон нужно.
— Флаг вам в руки.
— Придется взять… из твоих.
Мазин посмотрел на крупные рабочие руки Пушкаря.
— Значит, новой жизнью доволен? Есть где развернуться?
— Разве я так говорил?
— Так я тебя понял. Сам себе хозяин.
— Хозяин я, Игорь Николаевич, на наших с дедом сотках ничтожных. А на больших полях хозяева старые, мне туда пока дороги нет. Контору обойдешь, ценой за горло схватят.
— Я ехал, видел, земля не засеяна. Разве не можешь взять?
— Дед мой уже брал в восемнадцатом. Дорого заплатить пришлось. Хотите расскажу?
Но рассказать он не успел. Послышались шаркающие шаги в прихожей.
— Дед, — прервал Пушкарь, — при нем не надо. Нельзя его прошлым волновать.
Старик тем временем остановился на пороге.
— Гость у тебя, Андрюша? Здравствуй, мил человек.
Казалось, он смотрел на Мазина, но взгляд скользил мимо, обтекал, устремлялся дальше, через окно в пространство над морем. Так смотрят люди, для которых уже близок час уйти в другой мир, а окружающий, хоть и существует еще, уже отстранен, не волнует, не трогает, как прежде.
— Рюмку пригубишь, дед? — предложил Пушкарь.
— Спасибо. Гостя сначала угощай.
— Угощает ваш внук щедро. Пора и совесть знать. Благодарю за хлеб-соль, Андрей, — поднялся Мазин.
— На здоровье. Надеюсь, не в последний раз.
— Думаю, что придется тебя еще побеспокоить.
— Всегда готов. Как юный пионер. Мне и самому с вами повидаться будет любопытно. — Пушкарь повернулся к старику. — Сиди, дед, — я гостя провожу.
Уже у самой калитки Мазин остановился и задал еще один вопрос:
— Ты адвоката упомянул, что Алферова защищала. Не помнишь, как «бабу энергичную»
— Ее забыть трудно. Армяночка такая, живчик, как ртутный шарик. Симонова по фамилии, Анна Григорьевна, кажется.
Вопрос свой Мазин считал рутинным, на защитника Алферова особенно не надеялся, к адвокатам вообще относился настороженно, вся их энергия шла на то, чтобы свести на нет его профессиональные усилия, и потому видел их по ту сторону баррикады. Но к женщине, которую назвал Пушкарь, Мазин относился иначе.
— Мир тесен, Андрей, но в данном случае это хорошо. Эту женщину я знаю.
— Рад был пригодиться. Звыняйте, або що не так.
И Андрей, улыбнувшись, сжал руку Мазину.
Но на остановке Игорю Николаевичу не повезло. Самодельное объявление, вывешенное на столбе в его отсутствие, гласило: «Автобуса не ждите. Нет горючего».
«Неужели застряну?» — подумал Мазин с неудовольствием, но тут лихо развернулся и остановился рядом с ним «рафик» с рекламной надписью на борту «Посетите Античный полис!». Будто вылетел из прошлого, давно умершего, но оставившего в памяти глубокую зарубку. Даже обидно стало, что раньше не подумал, куда заехал, что рядом известный музей, в котором приходилось бывать не в качестве экскурсанта.
— Что, отец, на мели? — спросил весело высокий парень в вязаной шапочке, в каких ходили сейчас его многочисленные сверстники. — Здесь дыра, учти!
Второй парень тем временем устремился с сумкой в шоп, третий остался за рулем, поглядывая по сторонам без интереса, как смотрят на нечто давно знакомое и порядком надоевшее.
И тут среди замелькавших воспоминаний пробилась мысль практическая.
— А вы не в музей направляетесь?
— Так точно, командир!
— Меня захватите? До трассы.
— Филипп, — обратился парень к водителю. — Человек попал в беду. Воспользуемся несчастьем? За бутылку, шеф, недорого. Это гуманно.
«Пожалуй», — прикинул расстояние Мазин и полез в карман.
Парень радостно схватил бумажку.
— Благородный старик!
И побежал к магазину.
«Сопьется», — подумал Мазин, отметив жадный блеск в глазах.
Распили уже по дороге.
— На троих? — спросил парень в шапочке.
Водитель повел головой.
— Моей долей угости попутчика.
— С ума сошел? Разрушать здоровье пожилому человеку!
Мазину не нравилось, как в каждой фразе фиксировался его возраст, но снова закрутились воспоминания. Смерть Татьяны Гусевой, ее виновники, не замышлявшие, собственно, убийства, и особенно один из них, к кому испытал он острое чувство брезгливости, высокомерный и жалкий Курилов, с которым именно здесь свела эта давняя история Мазина, вот тут, рядом, за селом, у тех вечных колонн, что, назло векам, тянулись к небу, помня греческие триеры и римские легионы.