Вершины
Шрифт:
Южная ночь уж дохнула свежим неповторимым запахом цветущей акации, омытой скоротечным грозовым дождем, а они — уже бывший командир мотострелкового батальона подполковник Карташов и уже бывший начальник штаба капитан Черножуков все еще сидели в опустевшей комнате.
— Эх, время-времечко, — вздохнул Карташов. — Кажется, вот совсем недавно я, командир роты, в этой комнате представлял лейтенанта Черножукова старому комбату. Кто решился бы тогда сказать, что придешь ты нам на смену?
В воцарившейся тишине Черножукову не могло не передаться настроение Карташова. Он тоже грустно улыбнулся в
Подполковник Карташов старательно завязывал тесемки последней папки. Сложил их в сейф. Щелкнули замки.
— Держи ключ, комбат, — улыбнулся Леонид Михайлович. — Засиделись мы, однако. Пора по домам.
Миновав КПП, офицеры попрощались и разошлись.
Да, время-времечко, не остановишь его. Нет уже того юного лейтенанта Черножукова, а есть командир батальона капитан Черножуков. И это на его плечи легла масса забот, над которыми он должен мозговать изо дня в день. Все, что достигнуто, осталось в прошлом. Его, конечно же, не зачеркнуть. Но оно уже прошлое, надо создавать настоящее, которым бы впоследствии можно тоже гордиться.
***
Домой, в маленькую квартирку, которую снимали Черножуковы, Александр пришел поздно. Люся не спала. Ее чистые добрые глаза засияли радостью. Как, подумалось ему, столько лет мы жили порознь? В детской кроватке посапывала маленькая Иришка.
Люся сразу заметила пасмурное настроение мужа. Любящие женщины видят не глазами, а сердцем. Глазами-то многого не увидишь, «Случилось ли что?» Саша промолчал. Пил чай и смотрел в окно, в котором то пропадали, то появлялись отблески фонаря, болтавшегося на столбу под порывами ветра.
— Наша доченька и ела сегодня хорошо, и не плакала, — хлопотала у стола жена. А сама нет-нет да и бросала украдкой вопросительный взгляд на мужа.
— Не беспокойся, Люся, — заметив ее тревогу, улыбнулся Александр. Пристально посмотрел на нее и, будто выдавливая из себя, произнес: — Понимаешь, один офицер проявил нечестность.
— По отношению к тебе?
— Ну, это мы как-нибудь пережили бы, — усмехнулся Черножуков. Безымянным пальцем левой руки он потер висок и продолжил: — К делу проявил нечестность.
— А разве это не одно и то же? — удивилась Люся.
— Может быть, может быть... Только мне кажется, нечестность к делу гораздо аморальнее. Получается, вроде и меня обманул, и товарищей, и государство. Если, конечно, по большому счету. Впрочем, довольно об этом, — озорно махнул он головой: — Вот послушай...
В одной знакомой улице Я помню старый дом...Александр до конца прочитал стихотворение, которое запомнилось ему однажды и навсегда.
— Друг мне эти строчки читал в Афганистане, Андрюша Борисов — я тебе о нем рассказывал. Так вот, читал Андрюша, а я как наяву видел наш дом, в котором твое окно, как звездочка, до полночи светило...
Люся покраснела от неожиданных лирических воспоминаний мужа. Ему же подумалось,
Мать Александра, Захра Кудратовна, преподаватель русского языка и литературы в бакинской школе № 53, писала сыну часто, особенно когда он служил в Афганистане. Рассказывала о городских новостях, о родных, товарищах и как бы ненароком добавляла: мол, видела Люсю, которая стала еще краше и которая ждет тебя.
Мать... Опять Саша вспомнил, что она, как педагог, всей душой желала и сына направить по своим стопам. «Ты же прирожденный воспитатель, — убеждала она Александра. — Дети к тебе сами льнут — и в школе и во дворе».
«Разве это профессия для мужчины, — ворчал отец, всю жизнь проработавший моряком на торговом флоте. — В мореходку пойдешь».
Может быть, им удалось бы вырастить из него хорошего учителя или отменного моряка, но неподалеку от дома находилось Бакинское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета Азербайджанской ССР. И душа маленького Саши была отдана ему. Здесь он бывал каждый день. Видел, как пружинисто вышагивают ребята с алыми курсантскими погонами на плечах, как ловко занимаются они на спортивных снарядах, и сердце его наполнялось гордостью, когда во время парада слышал голос диктора: «Идут курсанты...» Себя он видел только среди них.
Родители однажды заметили истинное желание сына и больше не настаивали на своем. Нельзя лепить человеческий характер, как бюсты из глины. Юноша ведь формировался не только под материнской или отцовской опекой, но и под влиянием разных обстоятельств. Пожалуй, можно разве что исправить известные его слабости, если делать это с величайшей осмотрительностью, увлажнять душевными чувствами, подобно тому, как ваятель увлажняет затвердевшую под своими пальцами глину...
После бесконечных вопросов о здоровье сына, невестки, внучки, о их настроении, заботах, планах, погоде мать рассказала о том, что отец, Виктор Иванович Черножуков, уйдя на пенсию, каждый день ходит в порт посмотреть на корабли — «болен морем».
«В школе дети часто спрашивают меня, каким ты рос, чем увлекался, замечала ли я у тебя «героические начала», а я даже и не знаю, что ответить — вроде бы был, как и многие другие твои сверстники. Разве что упорством да усидчивостью отличался, никогда не лгал. Ложь чаще проистекает от безразличия, чем от притворства. А равнодушия, Саша, мы у тебя никогда не наблюдали.
Вот еще что, сынок, принесли мне на днях газету «Красная звезда». А в ней о тебе пишут. Не поленилась, выписала несколько запомнившихся мне строк — вдруг ты просмотрел:
«Жестко, решительно звучал его голос (то есть твой голос) на полигоне, среди гулких от выстрелов и взрывов скал, наполнялся проникновением, задушевностью в минуты беседы с подчиненными, скажем, в «курилке», куда он частенько заглядывает просто так, поговорить «обо всем». В такие минуты он для солдат — интересный собеседник, товарищ, умеющий и пошутить, и вступить в жаркий спор. Тут же ненароком выяснит, что беспокоит рядового Т. Бормузаева и почему хмур рядовой С. Шишаев.
— Коллектив мне попался замечательный, — говорит Александр, — люди золотые...