Великан
Шрифт:
— Марья, пускай твой Гришка на бахчу съездит с бабкой. Самим нам некогда, а одну ее пустить нельзя. Знаешь ведь, какая она, еще в овраг свалится.
Это он первый раз меня за делом посылал. Раньше он даже и о смотрел на меня. Все думал — я маленький, ничего не умею. Только когда напьется пьяный, придет бывало к нам и давай насмехаться надо мной, хозяйством дразнит:
— Ну, Григорий Тимофеич, как делишки насчет работишки? Хозяйство у вас больно огромадное, небось голова кругом идет. Сказывают, вы новую
Зимой у нас в избе холодно было, а топить нечем. Мамка жалела нас, что мы мерзнем, а я утешал ее:
— Ничего, мама, постой, вот я вырасту, тогда у нас все будет. А избу мы себе выстроим большую, теплую, под железом.
Должно быть, мамка разболтала про это дяде Антону, вот он и насмехался.
Когда он пришел за мной, я обрадовался. Думаю: «Ага, теперь сам просит! Погоди, еще не так будет. Еще в работники позовет. Вот увидит, как я умею работать, и позовет».
Мамка спрашивает:
— Как же они поедут? Ведь Гришка не был на бахчах нынче, дороги не знает.
— Да бабка знает, тыщу раз там была. Иль уж вовсе памяти решилась?
Я скорей надел фуражку и пошел с дядей Антоном. Пришли к ним. Он вывел кобылу Пеганку и хотел запрягать. Я говорю:
— Дядя Антон, ты не трожь, я сам все сделаю.
Он смеется:
— А ну, а ну, погляжу я, кто из вас кого запряжет: ты кобылу или кобыла тебя?
Я принес хомут и стал запрягать кобылу. Хомут был тяжелый, я думал — не надену его. Но тут мне помогла сама Пеганка. Только я наставил хомут как следует, она как сунет в него голову! Чуть с ног меня не сшибла — вот до чего умная. А смирная: я ей заправляю шлею под хвост, тормошу ее, дергаю, — другая бы лягнула или хоть убежала, а эта ничего. Стоит себе, дожидается, пока я все сделаю.
Таким же манером, сама почти, она зашла в оглобли. Я вставил один конец дуги, а другой перекинул на тот бок. Там тоже кое-как подтянул и закрепил гуж.
Теперь надо было затягивать супонь. Я попробовал, как большие, упереться ногой — нога недостает, высоко очень. Хотел так стянуть, руками — силы нехватает. А дядя Антон стоит, смотрит. Я бы не знаю, что сделал, чтобы затянуть эту супонь проклятую, а у меня ничего не выходит.
Дядя Антон подошел и говорит:
— Ладно, давай уж я затяну. Она тугая очень.
— Дядя Антон, ну постой же, что тебе жалко, что ли? Сказал я — сам все сделаю.
— Да некогда мне с тобой!
— Ну, еще немножко. Я сейчас, ты только погоди.
И я все-таки затянул! Уперся лбом в клещевину, замотал на обе руки супонь и давай тянуть. Клещевина давит мне лоб, из глаз у меня слезы катятся, а я, знай свое, — тяну. Когда обе клещевины сошлись, я захлестнул как надо супонь, потом подтянул чересседельник и полез
— Ну, ты, Гришка, молодец! Из тебя, брат, добрый хозяин выйдет.
Я хотел тут же проситься к нему работать, но он сам сказал:
— Вот что. Мы нынче молотим. Лошадь мне нужна будет. Если ты скоро съездишь, то послезавтра я возьму тебя на мельницу. Только чтобы духом: одна нога там, другая здесь — понятно?
— Понятно.
— Ну, вот и хорошо. А там еще найдем работу. Будет, побаловался.
Пришла бабка, уселась на телегу и сидит. Дядя Антон открыл ворота. Я напоследок спросил:
— Сколько накладать? Для еды только или больше?
— Накладай больше, что зря лошадь гонять! Да смотри, зеленых не навали.
— Зачем зеленых, я знаю каких.
За воротами дядя Антон еще раз окликнул нас:
— А вы скорее, слышите?!
— Ладно! Мы духом: одна нога там, другая — тут.
Пеганка бежала рысью, как будто понимала, что надо скорее возвращаться. Я сначала держал наготове конец вожжей. Думал, если пойдет шагом, так подхлестну. Но она даже у Глиняного оврага, в горку, и то бежала рысцой.
Бабка сидела рядом со мной и шептала про себя. Пошепчет, пошепчет и засмеется. И опять шепчет. За Глиняным оврагом дорога расходится надвое. Я спросил:
— Бабушка, нам куда надо — налево или направо?
— Потрава? Какая потрава? Ты про что это говоришь?
— Я говорю, по какой дороге ехать: по этой или по той?
— А!.. Езжай по этой. Все одно приедем.
— Да бахча-то где? Там, что ли?
— Должно быть, там. Ну да, там.
Я повернул, куда она сказала. Ехали, ехали. Пеганка уставать начала. Я спрашиваю:
— Бабушка, далеко еще?
— Чего?
— Далеко еще до бахчи?
— Нет. Вот тут она, за лесочком.
— Тут и лесочка-то нет никакого!
— Е-есть… Как это ему не быть, должон быть.
— Да нету же, бабушка!
— А ты не бреши, родимец. Старого человека нехорошо обманывать, грех, да…
Я ей говорю — нет, а она свое твердит:
— Я тут эсколь годов езжу, и всегда лесок был, а теперь нету? Как же это без лесочка? Без него нельзя, никак нельзя. Да…
Я над самым ухом кричу ей:
— Бабушка, да ты погляди: ведь вот с этой стороны поле, да?
— Ну, поле.
— Ас этой тоже поле. И прямо все поле — вон аж до того бугорка, видишь?
— Вижу, зачем пе видать? Бугорок, он бугорок и есть.
— А где же лесок твой?
— Там он и есть, за бугорком. И бахча там.
Выехали за бугор — перед нами село какое-то. Навстречу мужик едет. Я спросил его, он говорит:
— Да вы не туда попали. Эка вас дернуло куда! В Осиповку заехали. Вам бы надо за Глиняным оврагом налево повернуть, а вы — направо.