Великан

Корабль Дика называется «Звезда Востока». «Звезда Востока» возвращается из Бомбея. Перри знает, что корабль прибудет утром, но также знает, что сначала Дик поедет домой, к жене и сыну, и Перри сможет обнять его только поздно вечером, ближе к ночи, когда в окна бара будут глядеть электрические фонари, а Перри будет поднимать стулья и, перевернув их, ставить

ножками вверх на столы и барную стойку.

До того момента, как он наконец сможет обнять Дика, ещё много-много часов, минут и секунд. «Времени целый рундук», - как любит говорить Дик. И Перри мог бы проснуться позже (на работу он ходит обычно к четырём часам дня), но он встаёт в пять утра, когда на улице совсем темно, небо ещё не занялось розовым и оранжевым, а опоры Бруклинского моста, которые он каждый день видит из окна своей крошечной каморки на Атлантик авеню, едва можно различить в густом влажном сумраке ноябрьского утра. Перри так привык к ним, сжился с этими опорами, что даже когда в темноте невозможно угадать их силуэты, он будто чувствует их, уверен, что они есть и они на месте - гигантские крепкие ноги каменного исполина.

У Дика большие серые глаза под тяжёлыми нависшими веками, выступающие надбровные дуги, широкий нос с глубокой переносицей, крупный рот и щель между двумя передними зубами. У Дика широкое лицо и сероватая кожа со следами от оспин на щеках и висках, огромные шершавые ладони с пожелтевшими от табака пальцами, толстая шея, и грудь такая, что не обхватишь руками. Дик в прошлой жизни мог быть быком или буйволом со свирепым разветвлением мощных рогов на чёрной внушительной голове. Дик в прошлой жизни мог быть самим Зевсом, Громовержцем в обличье быка. Но в этой – в этой Дик – дух Бруклинского моста. Перри в этом не сомневается. Дик-Исполин, Мост-Великан.

Дик ходит в море. На большом торговом судне. У Дика прелестная маленькая жена. Француженка. Марион.

У Дика сын. Филипп. Шестилетний мальчишка.

Перри их любит - Филиппа, Марион. Так же, как Дика. Не меньше, чем Дика, лишь потому, что Филипп и Марион - его сын и жена. Первый раз Перри видит их воскресным утром на бруклинском блошином рынке. Дик обмолвился накануне, что они туда собираются. Марион обожала всякие милые

безделушки, и Дик, если в то время не находился в рейсе, был не прочь вместе с ней прогуляться по рынку. Он тоже любил их разглядывать - все эти хрупкие статуэтки, светильники и кофейные пары, разноцветные бусики и старинные потемневшие броши. Ему нравилось брать их в руки и чувствовать пальцами, что эти вещи когда-то кому-то принадлежали, были дороги, любимы, важны или же, напротив, совсем безразличны.

Перри не думал, что будет за ними следить. Следовать тенью от самого дома. Но ему невыносимо хотелось, совершенно непреодолимо - увидеть Дика. Они и так виделись слишком редко, и потом каждый раз их разлучал океан! Какая это была мука и какая тоска! Месяцами - не слышать, не чувствовать, не прикасаться! И Перри был готов стать тенью, чтобы только ещё раз в толпе ненароком посмотреть на Дика и после – вдохнуть полной грудью холодный воздух, чтобы расправились лёгкие.

Сначала Перри видит их со спины - Филиппа и Марион. На ней тёмное синее пальто и маленькая чёрная фетровая шляпка. Марион идёт под руку с Диком, а Филипп держится с другой стороны. На нём высокие шерстяные полосатые гольфы, серое пальто и коричневая мягкая бархатная кепка. Время от времени он подпрыгивает, не выпуская из своей руки материнскую ладонь. Филипп рослый - высокий мальчишка. На рынке Перри удаётся его разглядеть. Черты лица совсем не те, что у Дика: заметно тоньше, мягче, изящнее - унаследовал от матери, зато от отца досталось крепкое, ладное, сильное тело. Отец-громовержец, воплощённый в Дионисе-сыне. Перри про себя улыбается…

В плаванье Дик пишет Перри редкие письма. Перри их обожает. Благоговеет перед этими строчками. Прижимает к себе, пытается среди запаха океана, почтовых вагонов и десятков чужих рук уловить запах Дика, его кожи, волос и тяжёлого пота.

В этот раз Перри получает два письма.

Первое:

«Дорогой мой Перри!

Как дела, дружище?

Мы ещё в пути. Задерживаемся из-за шторма. Должны уже были быть в Бомбее, но теперь сидим, словно птицы по клеткам. Шконка, стол, стул, рундук. Ох, Перри! Как мне это осточертело!

Конец ознакомительного фрагмента.