Вечно ты
Шрифт:
Мы немножко сидим молча, потом генерал вдруг хмурит брови:
– Слушайте, но как он там оказался? Он ведь был уже заслуженный человек, прошел лодку…
Недоумение Корниенко понятно, и я его разделяю. В армии, чтобы двигаться по карьерной лестнице, нужно проявить себя в боевых условиях. Паша честно отслужил на подводной лодке, он заработал право быть ординатором в госпитале, а потом благодаря трудолюбию и мастерству получил перевод в Ленинград, в академию. Он достиг всего, чего мог достичь. Все. С этой должности он ушел бы только на пенсию. У него не было никакой, абсолютно никакой необходимости отправляться в Афганистан. Эта командировка ничего не дала бы ему. И он совершенно спокойно мог отказаться, вместо
– Он был там нужен, – говорю я глухо, – но не спас ни одного человека. Вертолет сбили на пути в госпиталь.
– Это не важно. Ваш муж все равно герой.
Что на это ответишь? Корниенко, наверное, и сам знает, что для вдовы это слабое утешение. Для сына да, такие вещи важны, потому что терять родителей и гордиться их памятью – это нормально. Это естественный ход жизни.
А я надеялась, что мы состаримся вместе. В принципе, мы уже начали это делать, оба отпраздновали полувековой юбилей, но мы не чувствовали себя старыми. Что в тридцать, что в пятьдесят, мироощущение у нас было одно и то же, разве что клинического опыта побольше. Стыдно сказать, но у нас и секс был как в молодости, я даже удивлялась. В двадцать лет секс людей за сорок кажется чем-то противоестественным, но время летит быстро, и в один прекрасный день обнаруживается, что вам уже пятьдесят. А секс у вас такой же, как и в двадцать. И как последние дураки вы все еще ощущаете себя молодыми, веселыми и шебутными.
Но любили помечтать, как состаримся, представляли, какими станем седыми и беззубыми, и спорили, кто из нас раньше впадет в маразм. Прогнозировали, что я ослепну, он оглохнет, но на двоих у нас останется один полный комплект органов чувств. Что ж, теперь Паша лежит в земле и не состарится больше ни на день. А мне, видимо, придется заводить собаку-поводыря.
Нет, не утешают меня генеральские слова. Я прожила с мужем почти тридцать лет, я знаю, кем он был.
– Как вы справляетесь? – мягко спрашивает Корниенко. – Скажите, Татьяна Ивановна, скажите, я что-то могу сделать для вас?
Честно, я бы засмеялась, настолько абсурдно звучит его вопрос в этих стенах. Но я только киваю и говорю, что обязательно попрошу его о помощи, когда она понадобится мне.
В следующую субботу я приглашаю Регину Владимировну к себе в гости. Думаю, не достаточно ли это серьезный повод, чтобы пропустить поездку на кладбище, но в итоге все-таки еду. Обязательно начну отвыкать, но попозже. Например, осенью, когда начнется холод, грязь и распутица и к могиле будет не подойти. Наверное, я все же лгу себе, когда говорю, что на кладбище ничего не чувствую, потому что становится тоскливо до железного привкуса во рту, когда я представляю себе могильный холмик, занесенный мокрой опавшей листвой, затерянный в пелене дождя.
У кладбищенской стены идет бойкая торговля цветами, настоящими и искусственными. Я беру две белые гвоздики, немного женственно, но красные ассоциируются у меня с праздником 7 ноября и больше ни с чем.
По дороге вижу, как какая-то женщина деловито протирает памятник тряпочкой, чуть поодаль молодая пара красит решетку серебрянкой, а за поворотом старушка рыхлит могилку тяпкой, будто грядку. Лица у всех сосредоточенные, но без особой скорби, просто люди обустраивают загробный быт. Особенно приятно смотреть на молодую пару, как они улыбаются друг другу и, кажется, совсем не думают о том, чью оградку красят. Но мне думается, что этот кто-то на них не в обиде.
Как знать, когда-нибудь и я буду приходить сюда не с грустью, а с хлопотами. Не вспоминать буду нашу жизнь, а строить планы:
Складываю венки покомпактнее, хотя они и так лежали нормально. Кладу свои две гвоздики, что внезапно кажется мне глупым и казенным жестом. Мы не особенно увлекались ритуалом «дарить цветы», отчасти потому, что за полярным кругом найти их было сложновато, но главное, нам и так жилось неплохо.
Я не любила, что цветы вянут и невозможно определить, мертвые они или живые, когда их уже можно выкинуть в помойку, а когда надо еще пожалеть. Если сразу вянут, то деньги на ветер, если долго стоят – вода начинает вонять, и ваза потом плохо отмывается.
Стыдно признаться, но на праздники мы чаще покупали хороший коньяк, который имел перед цветами ряд серьезных преимуществ. Вообще с алкоголем у нас сложились прохладные отношения. Студентами, конечно, позволяли себе гульнуть, не без этого, но, когда прибыли служить, от пьянства пришлось отказаться. В любую минуту могла потребоваться наша помощь, значит, мы должны быть в здравом уме и твердой памяти. Паша не пил даже в автономках, понимал, что, если вдруг аппендицит или травма, а он лыка не вяжет, это значит экстренное всплытие и срыв боевой задачи. Ну а на берегу ему тем более было некогда, он метался между госпиталем и больничкой, наверстывал время, проведенное вдали от большой хирургии. Но когда работаешь на износ, иногда необходимо расслабляться, и порой мы с ним выпивали грамм по пятьдесят. Очень редко, не каждую даже неделю, так что бутылки, подаренной на двадцать третье февраля, хватало до Дня военно-морского флота и еще оставалось отметить годовщину свадьбы.
Так что нет, я, наверное, не сопьюсь, несмотря на зарождающуюся дружбу с Региной Владимировной, которая, похоже, не прочь заложить за воротник. Что ж, можно понять, после плотного общения с шизофрениками хочется иногда протереть извилины спиртиком.
А может быть, она считает, что мне так легче, и подыгрывает. Может, она и дружить со мной не хочет, просто помогает пережить остроту момента. Тогда тем более ей спасибо.
Мы договорились на восемнадцать часов, я как раз успею прибраться, сделать салат «Мимоза» и запечь в духовке курицу. Вино я уже купила, не какой-нибудь шмурдяк, а настоящую «Алазанскую долину». Может быть, посмотрим телевизор, но скорее всего, Регина Владимировна опять будет разглагольствовать о том, как плоха советская власть, а коммунизм – в корне ложная идеология.
Я так не считаю, но и возражать не возьмусь. Сначала меня немножко смущала внезапная откровенность начальницы, но вскоре я поняла, что просто не знаю, что такое быть одной. Я пока еще не вжилась в состояние, когда рядом нет человека, с которым ты можешь говорить, как с самой собой. Регине Владимировне после смерти матери долго пришлось молчать, а это, похоже, очень трудно, когда не с кем обсудить то, что тебя тревожит. Вот она и нашла отдушину в моем лице. Как ни крути, а мы с нею повязаны общей тайной – несуществующим панкреатитом Корниенко. Да и вообще, мне кажется логичным, что одинокие люди должны держаться вместе и поверять друг другу свои сомнения и тревоги.
Зачем-то я снова поправляю гвоздики и сажусь на свою любимую покосившуюся скамеечку. Еще минут десять побуду, и пора бежать, курица сама в духовку не прыгнет. После смерти мужа мне впервые есть куда торопиться кроме работы, и это немного странное чувство. Как будто приходишь с мороза в тепло, и начинает покалывать щеки и застывшие пальцы.
Вдруг замечаю знакомое лицо. Снова та девушка стоит возле свежей могилки. Вглядываюсь повнимательнее, и мне кажется, что я видела ее где-то еще, не только на кладбище. Вот только где?