Чтение онлайн

— Можно, господин Бернар?

Из своей мастерской он слышал гудение швейной машинки, голоса Жанны и мальчика. Пьер читал вслух условие арифметической задачи, речь шла о винных бутылках — столько-то бутылок по стольку-то франков литр и столько-то бутылок по…

Жанна возникала в проеме двери с задачником в руках: «Можно тебя на минутку? Слушай, может быть, ты разберешься в этой задачке?»

Он старался вызвать все это в памяти, увидеть ее такой, какой она бывала в эти минуты.

По утрам она иногда голой выбегала из ванной комнаты — ей

нужно было снять что-нибудь на плите прежде чем начать одеваться. Он помнил контуры ее тела, его цвет, он помнил его на ощупь, но все это казалось уже нереальным.

Она не поняла тогда, в тот вечер, в первый раз, когда хотела скользнуть к нему под одеяло, думая доставить ему этим удовольствие. Не поняла, почему он оттолкнул ее.

— Простите… — пробормотала она, подбирая с пола куртку его пижамы, которую он дал ей надеть.

Тогда они еще говорили друг другу «вы». Это было до посещения инспектора Горда, они не знали тогда о его существовании. Шрам на щеке Жанны был еще свежим.

Было, должно быть, около полуночи. Уже погасли уличные фонари, и лишь мигающие неоновые буквы на вывеске часового магазина освещали комнату.

Он схватил Жанну за руку, удерживая ее, и все же заставил ее сесть на краешек его дивана.

— Нет, не потому… — шепнул он.

Она не верила, она старалась сдержать слезы, но они и конце концов потекли по ее щекам, одна слеза упала ему на пальцы.

— Вы это из вежливости говорите. Это я виновата, нечего было мне… Завтра я уйду. Вы были добры ко мне, мне сразу надо было понять…

Если бы не этот странный мигающий полусвет, никогда бы он не решился.

— Лягте со мной…

— Но ведь это вы ради меня, да?

— Нет.

Он начал шептать ей на ухо и через несколько мгновений он и сам уже не знал, от чего мокры его щеки — от ее ли слез, от его ли собственных…

Избегая называть вещи своими именами, он пытался объяснить, что не уверен в себе, он боится, что ничего у него не получится, только поэтому и оттолкнул ее, ему ни разу не удавалось это ни с одной женщиной…

Он не видел ее лица, но чувствовал в ней — сначала недоумение, затем жалость, потом, немного позже, что-то вроде нежности к нему. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

— А вы пробовали?

— Да.

— Часто?

— Довольно часто.

— Там? С…

Он догадался, что она указывает на дверь гостиницы на противоположной стороне улицы.

И она тоже не решалась называть вещи своими именами.

Они замолчали. Потом она шепнула:

— Тсс! Ничего больше не говорите… Дайте мне…

Ему было стыдно. Раз десять делал он попытку оттолкнуть ее. Никогда еще не чувствовал он себя до такой степени вне всего. Париж, улицы, дома, прохожие, звуки — ничего этого больше не существовало. Не существовало больше Бернара Жанте. Было только тело, слившееся с другим телом. Он слышал не свое дыхание, он ощущал биение не своего сердца.

Ему хотелось сказать ей:

— К чему? Ведь все равно ничего не выйдет…

Все прежние, уже

позабытые унижения вновь вставали в его памяти, вызывая чувство дурноты.

Нет, скорей зажечь свет, скорей вернуться в реальность, в повседневность…

Но каждый раз, как он делал попытку отстраниться, она вновь цеплялась за него, повторяя:

— Тсс!

И мало-помалу словно все больше проникала в него, вливая свою волю, свою уверенность, свою жизнь, подчиняя его тело ритму своего тела.

При каждой новой осечке он пытался вырваться, но она продолжала упорствовать, словно делала это ради самой себя.

Это длилось три часа — сотни раз было у него ощущение, будто он падает в какую-то темную бездну, в которой лишь на мгновение прорезаются слабые проблески надежды, чтобы тут же потухнуть, — самые мучительные, самые счастливые три часа его жизни…

Он всегда будет помнить охрипший, торжествующий женский крик:

— Вот видишь!..

Он плакал, на этот раз от радости. Она тоже, но она плакала еще и от усталости, от нервного напряжения. Впервые сказала она ему «ты» и продолжала лежать рядом, припав щекой к его щеке.

— Ты рад?

Тогда он потихоньку, с нежностью, которой и сам в себе не подозревал, несмело протянул в темноте руку и на ощупь, боясь задеть раненую щеку, стал гладить ее волосы.

Они долго молчали. Потом он шепнул чуть слышно:

— Ты не уйдешь?

И она пожала ему кончики пальцев, как бы скрепляя этим некий молчаливый договор.

— А ты уверена, что сможешь жить со мной?

— Да.

— Несмотря на то, что я…

Она засмеялась.

— Ты же только что доказал…

— Да, но…

— Молчи! Тебе спать пора. Ведь завтра тебе с утра работать.

Она высвободилась из его рук, поцеловала в лоб с таким видом, будто вкладывает в этот поцелуй особый смысл, затем светлый ее силуэт скользнул к двери.

В его сознании это была их ночь, самая важная ночь в его жизни.

Утром, проснувшись, он долго лежал с закрытыми глазами, боясь их открыть. Он слышал рядом ее шаги в узкой кухоньке. Она надела свое черное платьице. Она была умыта, причесана, только одна прядь волос, та самая, падала ей на раненую щеку. Она принесла ему в постель кофе с робкой улыбкой, словно и она тоже боялась, что это не будет иметь продолжения.

Она чуть было не обратилась к нему на «вы», и это могло бы все испортить. Но вовремя почувствовала это и заставила себя сказать:

— Ты хорошо спал?

Все гадкое, все постыдное, все тягостное — все это ушло куда-то, остался только этот добрый, радостный крик победы в человеческом тепле постели.

— Вот видишь!..

Никогда больше не говорили они об этом. По каким-то особым признакам, которых он сам не знал, она безошибочно определяла те вечера, когда можно было прийти к нему. Может быть, не случайно в такие вечера она дольше, чем обычно, ходила мимо него полуодетой. Как всегда, желала ему спокойной ночи, а он еще какое-то время читал, сидя в кресле.