Чтение онлайн

Комнатка у Даши с Василием была невелика, но так как всей мебели у них — кровать, стол да три табуретки, то и малая комната казалась просторной. Полка с посудой прибита к стене, сундучок прячется под кроватью. Одежда висит за занавеской. Печка с врезанной в нее плитой примостилась у двери.

Вспомнила Даша избу, что строил Василий. Своя изба! Просторная. Теплая. Окна на три стороны. Русская печь. Летом огород бы засадили. Птицу развели. Корову б купили. Колхоз личному хозяйству не противник. Да не успели завести хозяйство. Избу недостроенную продали. Партия приказала

Василию ехать достраивать завод.

Вздохнув о своей избе, в которой не довелось пожить, Даша принялась щепать лучину. Комната настыла — пар шел изо рта. Стекла доверху затянуло льдом. Какой-то мудрец придумал для экономии бараки строить без фундаментов, и оттого по стенам в теплое время паучьими пятнами расползалась сырость, а зимой намерзал иней. Придешь с холода — и согреться негде.

Но едва разгорелись в печи дрова, как Даша повеселела. Пока варилась похлебка, вымыла с голиком некрашеный пол. Покончив с уборкой, пережарила лук с салом, заправила суп. Две тарелки поставила на стол, поджидала, не подойдет ли Василий... Может, вместо столовки добежит до дому? Нет, не добежал. Пришлось обедать одной.

Она ела, а старый, купленный на толкучке будильник громко тикая, неутомимо толкал да толкал по кругу свои стрелки. Меньше часу оставалось до занятий. Даша сполоснула тарелку, поставила на среднюю полочку и тут же с верхней сняла ученические мятые тетрадки. Прибавив в лампочке огня, опять села за стол, крепко стиснула в пальцах химический карандаш.

Будь она трижды неладна, эта мудреная, эта чертова, эта неприступная химия! С кайлой работать на лихом морозе, с кирпичами подыматься по лестницам-времянкам, в ночные штурмы ходить — все не так тяжко, как одолевать эту хитрую науку.

Сейчас бы забраться с ногами на кровать, сесть, привалясь к стенке спиной, да вязать Василию теплые носки. Куда там! За две недели один носок не довязала. Жизнь на стройке второпях несется, как конь на скачках, и человек к ней вроде не привязан, а отстать нельзя. На себя вечер потратить — у стройки украдешь. Дора накинется: «В работе передовая, а в учебе — последняя?» Наум Нечаев в комсомольский комитет призовет: «Билет комсомольский прогулами бесчестишь».

Даша глядела в тетрадку, потом на промокашке рисовала формулы. Досадовала на себя: и на что ж эта маята?

Учили на курсах, кроме химии, и русскому языку, и арифметике, и обществоведению, и механике. На каждом уроке уставала Даша, словно карабкалась вверх по склону горы. Но хоть малыми шажками, да подымалась. А химия казалась высокой гладкой стеной, на которую позарез надо взобраться, а уцепиться не за что: не то что ступенек, а ни единого выступа, ни единой выбоинки не отыщешь.

В клубе было холодно — этакую махину двумя голландками не обогреть. Одна группа занималась в зале, другая на сцене. Даша с Дорой поднялись на сцену, не снимая пальто, не развязав платков, сели за дальний стол, чтоб меньше попадаться на глаза Мусатову.

Мусатов еще не пришел. Люба Астахова в ватнике и в пуховом платке сидела за первым столом, раскрытая тетрадка лежала перед ней. Люба спорей

всех одолевала химию, без запинки произносила мудреные слова: дивинил, катализатор, ректификация, ловко писала на доске формулы. Мусатов хвалил ее: «Вы — молодец, Астахова». Люба до слез краснела от его похвалы. Мусатов снисходительно улыбался, удивляясь ее застенчивости и не догадываясь, что не в одной застенчивости тут дело...

Две лампочки спускались на шнурках с потолка: одна возле черной классной доски, другая — над серединой сцены, превращенной в класс. Подходили строители, рассаживались за столами. Столов не хватало (господи, и всего-то на стройке не хватает!), садились тесно, локтями приклеившись друг к другу — не пошевельнуться. Раскрывали тетрадки, плутали по формулам и схемам.

— Не мог он, Лебедев, попроще-то придумать.

— Ему на что проще — он профессор, у него не четыре класса.

— Лучше на стройке по две смены работать, чем эта химия.

— Мусатов идет!

По проходу между скамейками шел Мусатов — в суконной тужурке и в меховой шапке, прямой, ладный, и вместо знакомого портфеля нес какой-то чемоданчик.

— Здравствуйте, товарищи.

Он снял шапку, положил на окно, тужурку сбросил.

— Холодно здесь, Борис Андреевич, — сказала Люба.

— Ничего. Я привык к холоду...

Он раскрыл чемоданчик и вынул какие-то стеклянные посудины. Это потом Даша запросто произносила слова: колбы и пробирки, а тогда впервые услыхала.

— Сегодня, — сказал Мусатов, — мы будем делать химические опыты. Мне удалось кое-что достать... И вы поймете, что химия — это не просто формулы.

— Эх, зазря далеко сели, — посетовала Дора.

Когда после трех уроков вышли из клуба, в небе холодным блеском, словно из чистой льдины вырезанная, сияла луна. Серые тени от бараков и от уцелевших кое-где деревьев стелились по снегу. На заводе солнечно горели прожекторы. Черные трубы электростанции высоко поднимались над землей.

Дора тронула Дашу за локоть.

— Ты глянь...

Чуть в стороне от клуба, под старой яблоней, сохранившейся от сада, который был тут прежде, стояла Люба. Сунув руки в карманы ватника, она усердно выкручивала снежную лунку.

— Ждет, — сказала Даша.

В клубе с визгом отворилась дверь. Даша оглянулась: Мусатов? Так и есть. Он. Направился по дороге со своим чемоданчиком, ума нету хоть разок вправо глянуть. Люба перестала ковырять снег, прижалась к стволу дерева, чтоб Мусатов ее не заметил. Так и простояла, пока он мимо шел. Потом тронулась следом.

— Сердце надо на семи замках держать, — сказала Дора. — Я в шестнадцать лет, дура-девка, дала ему волю, да не на радость. С тех пор только на чужие радости гляжу... А мне уж двадцать пять...

— На замки запрешь, а оно и под замками все свое твердит, — тихо проговорила Люба.

— Так не прячься под деревом! — сказала Дора. — Не бойся ты его. Намекни, что не одну химию любишь. Хошь, догоним сейчас...

— Молчи, Дора! Не надо... Разве я ему пара? Да ему... Такому — красавица нужна. Умная. С образованием. Чтоб ровня... А я... так только. Издали пострадаю.