Варя
Шрифт:
— Беги! — вполголоса выпалил он ему. И тот, будто услыхав своего барина, бесследно исчез в темноте.
Ещё долго Лев не мог заставить себя отойти от окна и всё смотрел, как кроваво-красное пятно в лесу пытается сопротивляться струям воды, беспощадно бьющим его со всех сторон. Только когда от яркой точки не осталось и следа, Лев смог расслабиться. Он перевел взгляд на портрет матери, который так и остался стоять в кабинете. И вдруг слеза обожгла щеку. С удивлением утерев лицо, растерянно заморгал.
Что это?
Неясные чувства вновь грозили разбушеваться
Неужели из-за Берёзовой Рощи? Так страшно потерять её, что... Зачем тогда продавать? Пусть будет моей. Или это из-за... Словно не смог проститься с чем-то важным. Кем-то важным! Черт знает что.
Утром Лев проснулся в кресле кабинета. Голова гудела, как с тяжёлого похмелья, но на сердце было легко. Необычайно легко. Так бывает, когда осознаешь, что простил кого-то после долгой обиды и далекое прошлое никогда больше не будет тяготить мысли неприятными воспоминаниями.
Может быть, всё же гроза была не злом, а благословением? Кто её разберёт?
Она словно смыла все грехи и подарила неясную надежду. Лев теперь точно знал: всё будет хорошо.
На третий день после грозы в Березовую Рощу пришёл староста Лаптевки. Ушаков был бодр, даже весел. С порога объявил, что ливень оказался не так и страшен. Поля, конечно, развезло, дороги тоже, но всё уже почти просохло. В доказательство этому продемонстрировал свои, заляпанные грязью сапоги, которые, по его мнению, выглядели на диво справно после пешей прогулки.
Обсудив дела, Ушаков всё никак не хотел уходить. В конце концов Лев не выдержал:
— Что ещё имеешь сказать мне?
— Дык от зморы мы избавилися, — начал осторожно мужик, взглянув на своего барина исподлобья.
Лев кашлянул. Ему вспомнилось, как бранился он на Ушакова, когда тот как-то раз заговорил про лесную ведьму. Даже немного совестно стало за свою былую несдержанность. Нет, сейчас и в мыслях не было учить уму-разуму старосту. Уж больно благостно было у Льва на душе. Не до нравоучений.
— Ну?
— Ага, барин, избавилися, — всё ещё с опаской поглядывая на графа, начал Ушаков. — Шибко история-то интересна! Я, было, не хотел тему эту поднимать, да, как видите, не удержался.
— Коли заикнулся, расскажи теперь всё.
Староста, получив от барина добро на сказ, так и расцвёл весь: расправил плечи, улыбнулся в рыжую бороду. Проведя по ней широкой натруженной ладонью, с воодушевлением начал:
— Язычники наши ещё с месяц назад болтать стали странности. Гуторили, будто змора сама к ним в конце зимы вышла и просила их за неё молиться. В Навь воротиться захотела она, знамо быть. И будто сама даже сказала им, что и как делать нужно. Никто этому особо сперва не верил. Пока язычники хороводить в лесу каждый вечер не придумали. С тех пор народ на них коситься стал, ругаться за богохульство, а им хоть бы хны. А когда гроза давеча случилася, они костёр во дворе одном развели и чучелко на нём сожгли. И знаете что?
— Что?
— У них чучелко разгорелось, и в это же время в лесу пламя вспыхнуло! В старое дерево молния ударила.
— Вот как.
— Ага. Но эта не вся история.
— Да?
Ушаков
— Знаете, как мы поняли то, что в том огне змора сгинула?
— Как?
— Так девка, без вести пропавшая ещё прошлым летом, вчерась объявилась!
— Да ну?
— Вот вам крест. Оказывается, Прасковью змора прокляла всего лишь, а не убила, как многие считали. Девка пятнами покрылась, дурна лицом стала. Знамо дело, стыдилась этого сильно. Оттого и пряталась в доме на чердаке. В общем, жива она была, только носу на улицу не казала. Вот и думал народ, что сгинула девка, пропала. А как змора погибла, так, видимо, чары её развеялись. Прасковья сейчас хороша: бела, румяна. Худая только больно. Но зато счастливая вся. Вышла вчерась на улицу, улыбкой сверкая, из заточения свого. Её народ так и обступил со всех сторон. Расспрашивать принялся. Все ей рады были. Девка-то хорошая, славная!
Лев не сразу нашёлся, что сказать на всё это старосте. Поверить ли? Ещё полгода назад история показалась бы ему какой-то бредовой выдумкой. Но после чудесного излечения от ранения, после встречи со странной крестьянкой в лесу, после страшной сухой грозы и сумасшедшего ливня, Лев внезапно осознал, что верит Ушакову. Он верит в змору!
— Отчего она решила поступить так?
— Как? — растерялся староста.
— Отчего змора решила вернуться в Навь?
— А-а! Дык кто её знает? Язычники говорили про какое-то раскаяние. Не знаю я, барин. Ой, точно! Или спасение. Их слушать себе дороже. Ничего путного, знамо дело, не добьёшься от них.
— Ясно, не буду тебя мучить. Хорошо, что рассказал.
— Дык Прасковья-то нашлась. Радость какая!
— Верно. Ну, ступай теперь. Скоро сам к вам в деревню приеду. Погляжу на вашу Прасковью.
Деревенская девчонка, вокруг которой было столько шума, оказалась обыкновенной молодой крестьянкой в синей шерстяной юбке и льняной рубахе с вышитыми рукавами. Она жутко стеснялась барина, смотрела всё время себе под ноги, ни разу не подняв на него глаз. Однако Лев расспросил её обо всём: о зморе, о проклятье, о затворничестве и даже о пятнах на лице.
— Ой, барин! Они же у всех разные были уродства этошные. Мне вот пятна красные достались, как от кипятка следы. А у Златы, после встречи со зморой, бородавки огромные выросли на носу и щеках. Злату она первую околдовала. И та так из-за своего носа опечалилась, что утопилася с горя. А потом Дуняшка змору в чаще повстречала. И у нею вскорости веснушки чёрные по всему лицу расползлись. Дуня тоже сперва дома у себя пряталась, а потом в лес пошла змору искати. И тоже сгинула. Это тока из нашей деревни девки. А говорят, ещё случаи и в других местах были-то.
Мне эта колдушка встретилась, когда уже все кому ни лень про неё болтали. Но я, глупая, её чарам поверить умудрилась! И тоже поплатилась за наивность свою. Тока я трусиха. Всё дома сидела, после колдовства. С участью своею смирилася. Искать змору и в мыслях не было. Видно, в награду за моё терпение мне исцеление даровано-то было.
После разговора с Прасковьей Лев никак не мог успокоиться. Он всё думал о Даше и о её пятнах на лице.
Ч то если она тоже... была околдована?