Чтение онлайн

Оля встает, подходит к телевизору, включает. Сессия Верховного совета. У микрофона – Зянон Пазняк.

– Мы павинны зрабить усё магчымае, каб…

Оля жмет кнопку, переключает канал. Старый черно-белый фильм. Девушка в косынке строит кому-то глазки. Оля выключает звук, садится к столу.

– А почему ты не пришла на Октябрьскую?

– Я же сказала – настроение было не то. Ты не против, если я выключу свет?

– Нет, не против.

Оля встает, подходит к выключателю, щелкает. Светятся окна дома напротив

и уличный фонарь.

Оля поворачивается к окну. Я подхожу и встаю рядом.

Идет снег. Между домами, на побелевшем газоне – черные мокрые следы. Я наклоняюсь к Оле, тянусь губами к Олиным губам. Она отстраняется.

– Не надо.

Я сажусь на диван. Оля поворачивается ко мне. Я говорю:

– Извини… Просто как-то все непонятно… Хочется знать, как оно будет – у нас…

– Видимо, никак. Но ты не обижайся, дело не в тебе, а во мне…

– Тогда я пошел?

– Посиди еще. Можем чаю попить…

– Нет, я пойду.

Сижу на полу в комнате. За стеной храпит тетя Нина. Я беру бутылку, отпиваю пива. На полу валяются четыре пустых. Поднимаю с пола погнутую железную крышку, царапаю запястье. Сочится кровь. Я швыряю пробку в угол, допиваю пиво одним глотком. Встаю, спотыкаюсь, хватаюсь за стену. Сажусь, прислоняюсь к стене. Она холодная.

Семнадцатое декабря, мой день рождения. Без пяти семь вечера.

Сижу в пустой аудитории на пятом этаже, смотрю в окно на светящийся город. После второй пары я сбегал в булочную, купил два торта. В группе не знали что у меня день рожденья, поэтому подарка не подарили. Подарят, наверно, позже.

Когда мне было одиннадцать, на день рожденья пришли тетя Лена с дядей Жорой и мамин брат дядя Ваня с Ниной и ее сыном. Он тогда только начал жить с Ниной, а через полгода от нее ушел.

Сына звали Игорь, он был в настоящих вытертых джинсах «Tommyhill». Я тоже хотел такие, просил у родителей, но вместо них папа привез мне из Москвы джинсовый костюм – невытирающийся, с львиными мордами на пуговицах.

За столом нам с Игорем налили по чуть-чуть шампанского в хрустальные рюмки – из таких пили все. Шампанское мне не понравилось, было слишком горьким. Мне подарили «Мототрек» за восемнадцать рублей – самую дорогую игру в отделе игрушек ГУМа после железной дороги «Piko Modelbahn».

Мы с Игорем поели плова с курицей, драников и салата «оливье» и пошли в другую комнату играть с «Мототреком». Мы устраивали гонки: зеленый мотоциклист – Игорь, красный – я, два других – желтый и синий – соперники. Потом играть надоело, мы просто сидели на кровати и слушали через дверь разговор взрослых.

Дядя Жора рассказывал:

– Мне говорил один наш слесарь, Костя Зотиков, что ездил в Ригу, и его куда-то повели – он отдал двадцать пять рублей и сидел,

пил пиво с какой-то девкой. Она полностью голая была.

– За двадцать пять рублей она не разденется, – перебила Нина.

– Ну, я за что купил, за то и продаю…

Саша сказал:

– А я раз видел, как в аптеке продавались гондоны.

– Что это?

– Это когда ебутся, надевают на хуй. Ты знаешь, как ебутся?

– Да, знаю.

– Только никому не говори, что знаешь. До восьмого класса это знать не разрешается.

– А что, если узнают, что я знаю?

– Во-первых, поставят «неуд» по поведению за год. Во-вторых, родителей уволят с работы.

– Ничего себе…

– А ты думал. А знаешь, что такое «красная» фотопленка?

– Нет.

– Эта такая пленка – на нее снимаешь, и все на ней получаются голые.

– У тебя такая есть?

– Была одна в том году – выменял у пацана на набор марок, «космос». Отснял всю.

– И кого ты снимал?

– Так, шел по городу – и прохожих. И там в одном месте что-то не сработало, и вместо хуя получилась пизда, а вместо пизды – хуй.

– А где она сейчас?

– Кто она?

– Пленка.

– Я ее пацану продал за три рубля. Чтоб дома мамаша не нашла.

– А что бы тебе сделали, если б в школе узнали?

– Ничего. Учителя не знают, что такая пленка бывает.

Захожу в столовую. Мужик с красно-синим мохеровым шарфом на шее ест суп. На столе лежит высокая меховая шапка. Больше в столовой – никого.

Барменша в белой блузке, с выбеленными волосами читает книгу «Три товарища». Ей лет сорок, вокруг глаз и на лбу – морщины.

Я говорю:

– Сто граммов вина. «Монастырская изба».

– Сто восемьдесят рублей.

Кладу купюры на прилавок. Барменша берет откупоренную бутылку без пробки, на глаз льет в большой граненый стакан, забирает деньги. У нее на правой руке – широкое золотое кольцо.

Я сажусь за стол, засыпанный крошками, отпиваю. Мужик поднимается, надевает шапку, идет к выходу. На столе остаются грязная тарелка и стакан.

Допиваю вино одним глотком, встаю, подхожу к прилавку. Книга лежит на стуле, переломанная, обложкой вверх. Я стучу костяшками по прилавку.

Барменша выходит из боковой двери.

– Ну, чего хочешь?

– Еще сто вина.

– Стакан давай. Я тебе что, каждый раз буду новый стакан брать?

Сижу, откинувшись на спинку стула, двигаю пустой стакан по столу. Барменша читает.

Я встаю подхожу к ней, ставлю стакан.

– Сто водки.

– Сразу надо было с этого начинать, а то вина, вина… Вино только женщины пьют, ясно? Хотя я больше люблю ликеры, честно тебе сказать. С Польши привозят – веселых таких цветов, знаешь? Правда, на следующий день потом голова болит… – Она улыбается, наливает мне водку.