Чтение онлайн

Через много лет, во времена репетиций «Мертвых душ»

в Московском Художественном, К. С. Станиславский советовал

актеру найти всю меру скупости Плюшкина в самом большом

проявлении его щедрости: от всей души угощает Чичикова давно

засохшим, не иначе как прошлогодней выпечки, куличом... Потом

такое выразительное и доходчивое доказательство от противного

стало общедоступным и распространенным актерским приемом.

А Варламову

никто и не мог подсказать этого. Сам дошел!

— Я что ж? Я еще хоть куда... еще молодец!

И бил себя в грудь кулаком. Звякали медали, навешенные на

мундир. А сам заходился от кашля: старческая грудь уже не

выносит молодецких выходок.

Разгневанный непочтительностью заносчивого Мухоярова, бу¬

шевал, топал ногами, кричал:

— Подайте его сюда! Смеяться над Грозновым?.. Вот я ему

задам!

Колотил клюкою по столу, по подушкам на диване.

— Где он тут? Давайте его сюда! Давайте его сюда! Давайте

его сюда!

И с этими словами валился на диван и, все еще бормоча, за¬

сыпал.

И в доме Барабошевых:

— Меня-то не пустить, Грознова-то? Да кто ж меня удержит?

Я Браилов брал, на батареи ходил.

И-и-и делай! Штыком вперед выпад: коли! Прикладом назад:

бей! Качался от чрезмерного усердия, едва удерживался на ногах,

но все-таки принимал стойку смирно!

Удаль, не по годам геройская, выходила препотешная и с го¬

ловою выдавала дряхлость Грознова. Но на такой резкой проти¬

воположности строился не только внешний рисунок образа. Все

понятие Силы Ерофеича, вся его житейская мудрость на неви¬

данной замеси плутовства и ребячьей кротости, лукавства и дури,

коварства и простоты, но той самой простоты, что хуже всякого

воровства.

Г р о з н о в. Денег много, а не дам.

3 ы б к и н а. Денег-то?

Г р о з н о в. Жалко.

3 ы б к и н а. Денег-то?

Г р о з н о в. Нет, вас.

Зыбкина. Как же это?

Г р о з н о в. Я проценты очень большие беру.

Зыбкина. Скажите! Да на что вам: вы, кажется, человек одинокий?

Г р о з н о в. Привычка такая.

Вот так: привычка такая. Не жадность, не корыстолюбие,

а только привычка: так заведено, так положено. Варламов говорил

об этом, наивно улыбаясь, сожалея, что не может иначе, рад бы...

Но он — человек верный правилам, и не его вина, коль правила

плохи.

И когда Грознов рассказывал о том, как «тиранил» любив¬

шую его молоденькую Мавру, грозился опозорить, — все та же

доверительная откровенность:

— И денег-то мне тычет... и перстни-то снимает с рук, отдает:

я все это беру.

Этак весело, со смешком да с похвальбой. И еще раз — гордо,

с достоинством:

— А я все беру.

И еще — с горечью и, пожалуй, стыдясь:

— А я все беру.

И — устало, уже безразлично:

— А я всё беру...

Варламов не преувеличивал темную силу в Грознове. Да нет,

он прозрачен что стеклышко. Весь на ладони, со всей своей не¬

замысловатой хитростью. Безоружен, возьми его голыми руками,

сам поддается.

— В шею бы мне тогда, а она всурьез... Так вот каков Грознов!

И говорил это, не хвалясь, не подбоченясь. Не то чтоб уж

таков Грознов, а жизнь такова. Не сплошай, ешь того, кто слабее

тебя. Это можно, это — в земных порядках.

Твердо и уверенно, как поучения из священного писания,

изрекал Варламов премудрости, усвоенные Грозновым в долгой

его жизни:

— Платить тяжело, занимать гораздо легче.

Возвращать долг купцу? Не надо.

— Купец от ваших денег не разбогатеет, а себя разорите.

— Руки по локоть отрубить надо, которые свое добро отдают.

Отсебятины, которые Варламов вставлял в роль, в том же духе:

— Сладким будешь — расклюют, кислым будешь — расплюют.

— Однй разводят костры, а другие греются у тех костров.

Вот и смекай, кому лучше-то.

— В чужом доме еда всегда вкусна.

Так образ лепился из смеси откровенной моралистики и со¬

кровенного бесстыдства.

По Варламову, все худое, что есть в Грознове, имеет только

один источник: искаженные, исковерканные представления

о жизни, о добре и зле, о правде и кривде. Все дурное в нем —

чужое, наносное. Однако оно, наносное, затвердело коростою. Это

становилось как-то очень зримо, картинно, когда Грознов снимал

мундир, чтоб вздремнуть. Под казенным унтерским мундиром

оказывалась пестрая стариковская лоскутная телогрейка, ка¬

кая-то жалкая, беспомощная,— знамение его неустроенной

жизни.

Говорят, в конце концов ничто так не похоже на хорошо

сделанную роль, как другая, так же хорошо сделанная. Так же?

Вот варламовский Осип в «Ревизоре»: тоже ведь человек корявой