Чтение онлайн

Герман понял, что торчит на одном месте, вместо того чтобы двигаться вдоль орешника. У костра молчали. Потом Вита что-то пробормотала, прапорщик не расслышал. Зато видел, как Катя слегка дернула девочку за косу и утешающее сказала:

— Какие ваши годы? Всё сложиться.

— Екатерина Георгиевна, кто стихи написал? — не выдержал Герман.

Предводительница глянула в его сторону:

— Вы, ваше благородие, хоть и слушаете краем уха, но от основных обязанностей не отвлекайтесь, за просекой приглядывайте и вообще.

Герман взял под козырек и пошел большим кругом. Поеживаясь, нырнул

по листву лещины. Кто бы ни написал те строки, явно не салонный рифмоплет. О любви и окопах, надо же. Прапорщик сам в атаку не ходил, но хорошо помнил изуродованное предполье на ковельском направлении. Неужели и ОНА там бывала? Какой-нибудь секретный женский батальон?

Когда Герман обогнул полянку и вынырнул из кустарника, снимая с шеи паутину, в лагере все еще говорили о войнах. Пашка отстаивал версию, что после победы мирового пролетарского движения войны раз и навсегда исчезнут. Похоже, даже Вита парню не верила. Катерина лежала, закинув локти за голову, жмурилась на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь колышущие листы лещины. Желтые веселые пятна плавали по ее лицу и Герман вдруг отчетливо понял, что никогда больше он не увидит такой прекрасной картины. Ведьма она и убийца. Безжалостная одиночка. И самое красивое, что существовало в короткой жизни беглого прапорщика Землякова-Голутвина.

— Да перестаньте вы спорить, — не открывая глаз, пробормотала Катя. — Вояки. Все уже давно сказано и рассказано:

Каховка, Каховка, родная винтовка, Горячая пуля, лети! Иркутск и Варшава, Орел и Каховка — Этапы большого пути. Гремела атака и пули звенели, И ровно строчил пулемет… И девушка наша проходит в шинели, Горящей Каховкой идет. Под солнцем горячим, под ночью слепою Немало пришлось нам пройти. Мы мирные люди, но наш бронепоезд Стоит на запасном пути.

Все помолчали, потом Пашка нерешительно спросил:

— А почему Каховка? Скучное место. Я там раз проезжал. Одни плавни. И пролетариата мало.

— Там твои червоные, Паша, плацдарм захватят. И схлестнуться с друзьями Германа Олеговича в полную силу, — неохотно пояснила Катя.

— Так ведь… где-то же должен быть последний и решительный, — неловко сказал Пашка, и как-то стыдливо глянул на стоящего у кустов прапорщика. — Историческая необходимость, она…

— Да иди ты со своей необходимостью, — сквозь зубы процедила Катя. — Наполеоны, мать вашу… Я к тому говорю, чтобы и духу вашего, дорогие попутчики, через год у этой проклятой Каховки не было. Хлебайте дерьмо где-нибудь в другом месте.

Герман понял, что командирша сквозь ресницы смотрит на него.

Прот подвигал своим перекошенным плечом, сел удобнее и тихо спросил:

— Екатерина Георгиевна, а насчет через год, это точно?

— Весьма вероятно, — кратко сказала Катя.

— Э, я не понял, — ошеломленно забормотал Пашка. —

Екатерина Георгиевна, вы что — тоже как Прот? Может, и я могу? Предсказывать?

Катя хмыкнула:

— Да ты же только этим и занимаешься. Кто нам все уши прожужжал про неизбежную победу мировой революции и светлое царство социализма? "Перекуем мечи на орала, а злато на толчки". У гимнаста-пролетария слово — кремень.

— А мне кто проречет? — жалобно сказала Вита. — Що со мной в жизни буде?

— Да все с тобой нормально будет, — в один голос сказали Пашка и прапорщик.

Катя усмехнулась.

— Вы, Екатерина Георгиевна, не улыбайтесь, — как водится, неожиданно для себя обозлился Герман. — Если вы что-то знаете, может быть, соблаговолите и с нами поделитесь? Одной ведь дорогой идем.

— Эй, уважаемые, вы как-то не так поняли, — Катя села. — Я совсем не как Прот. У меня дара провиденья вовсе нэма. Прогнозы выдаю на основании научного анализа военно-политической обстановки. Например, сколько детей и от кого именно у нашей любознательной Виты будет — хоть пытайте, я без понятия. А насчет военных действий, вы же понимаете. Ни мне, ни вам общего замысла летне-осенней компании знать не положено. Я, возможно, чуть больше знаю, но вам-то зачем?

— Нам и не надо, — сказал Герман. — Лгать у вас, Екатерина Георгиевна, плохо получается. Лучше и не начинайте. Впрочем, виноват. От обязанностей часового непростительно отвлекся.

Прапорщик снова нырнул в кусты, успел услышать как вздохнул Пашка:

— Вот оно, дворянство. Чуть что — на принцип прет…

***

Утром по широкой дуге обошли окраину Змиёва. В старинном городке никто из "партизан" не бывал, но Катя и так вела уверенно. Хвалила карту, Герман удивлялся — ничем особенным карта не отличалась, обычное затертое издание военного ведомства. Поглазели в бинокль на призрачные рассветные огороды и на крест церквушки. Религиозно образованный Прот сказал, что это старинная церква Параскевы Пятницы, и отряд ускоренно двинулся дальше, торопясь уйти от обитаемых мест.

Опять днем отсиживались в зарослях у обширного болота, в котором растворялась крошечная речушка. Герман бродил с винтовкой у заросшей тропки, присматривал за единственным подходом от дороги. Остальные возились в лагере, иногда до прапорщика долетали приглушенные голоса и плеск. Купаются, что ли? Могли бы выбрать местечко и поудобнее. Там, дальше — мелководье с песочком. Погода действительно солнечная, вполне располагающая к водным процедурам.

Герман неодобрительно посмотрел на свой сапог — еще одного ливня с грязюкой обувь не переживет. И так пальцы практически торчат. Кого бы пристрелить, переобуться?

В роще выводила свои замысловатые коленца малиновка. Припозднился певун, вон как старается. Да, в Подмосковье такое услышишь редко. Не зря там птицу зарянкой называют. Нет, что бы там справочники ни писали, пение малиновки от трелей дроздов кардинально отличается.

В кустах зашуршало, прапорщик инстинктивно вскинул винтовку.

— То я, — из-за кустов осторожно высунулась Вита.

— Так чего тогда крадешься?

— Катерина Еорьевна сказала, що вы часовой бдительный, обережно треба.