Чтение онлайн

— Самураи.

Гарик бросил взгляд на Виленкина: ты это слышал?..

— Моя мысль основана на одном наблюдении, — сказал Василий Логинович.

— Любопытно... над кем?

— Над историческими японцами, — сказал Василий Логинович.

— Любопытно, — повторил Гарик, взглядывая на часы.

— И вот что я имею в виду, вот кого точнее: их камикадзе.

Брови Гарика поползли.

— Да, — невозмутимо подтвердил Василий Логинович.

Виленкин надел пальто и стоял посреди комнаты. Василий Логинович продолжил:

— В этом женское: бросаться очертя голову,

вместо того чтобы спокойно драться.

— Извините меня, — сказал Гарик, обращаясь ко всем, — но это полная несуразица.

Внезапно он успокоился и заметил, что отец, видимо, плохо исследовал вопрос об исторических самураях и камикадзе. Ничего женского и истерического в их отношении к смерти никогда не было и быть не могло, ибо бесстрастное восприятие смерти воспитывалось у них с младых ногтей. Гарик прочитал небольшую лекцию в доме с осенними зеркалами, с монохромно окрашенным фарфоровым чайником на столе — лекцию о смерти в Японии.

— Один пример: умирает от болезни правитель, семнадцатилетний вассал — недавно, кстати, женившийся — припадает к его стопам, вымаливая дозволение умереть вслед за господином. Ибо не получить разрешения равносильно приговору к позорной жизни.

Василий Логинович вздохнул и сказал, что все это настоящая муть, если уж так захотелось — делай молча. На что Гарик ответил пословицей: смерть без дозволения — собачья. Василий Логинович сказал, что он такой пословицы не знает.

— Это самурайская.

— А я русский. И эти самураи, как в театре, — подвел итог Василий Логинович, — шагу не ступят без ужимок и прыжков.

— Именно ритуал превратил животное в человека, — парировал Гарик.

— Но этот же ритуал может превратить его в куклу, — подал голос Виленкин.

Василий Логинович с благодарностью посмотрел на него. Гарик тоже взглянул на Виленкина и спросил, готов ли он.

— Тогда поехали.

— Ну, жду вас обоих, тебя и маэстро, — сказал Василий Логинович.

— Я только привезу Петра и уеду.

— Завтра суббота?

— Да, но Галке в музшколу.

Василий Логинович нахмурился.

— Может она один раз в трамвае доехать? С мамкой? Или пропустить, невелика беда. Занятий этих будет еще много. А мы посидим втроем, поговорим.

Гарик отрицательно покачал головой.

— У каждого своя Железная леди, — пробормотал Василий Логинович.

Они прошли в сени. С крыльца Виленкин покосился на окно. Василий Логинович сидел, опустив лобастую голову. И тут—то он вспомнил, что за отрывок вызывал из музыкальной шкатулки этот человек: реприза второй части «Героической».

Яблоки цепенели в холодном тумане. Ярко и твердо выступали, круглясь, яблоки.

Они миновали сад, сели в автомобиль, Гарик повернул ключ зажигания. Тронулись. Доехали до колонки и там развернулись. Мимо проплыл сад, дом, — на крыше петух.

Да, тема напора.

Выехали из тополевых врат, из тополевой арки. Гарик достал сигарету, включил зажигалку.

Крест на обочине. Разбился, наверное, кто—то... Хотя на этой дороге в колдобинах разве можно набрать такую скорость?

Поля простирались в туман. Чернели перелески.

— «Мы едим,

испражняемся, спим и встаем, — вдруг начал декламировать Гарик. — Таков наш мир. Все, что нам остается кроме этого, — умереть». Иккю.

Шелестели шины.

— Я забыл предупредить, — сказал Гарик, — что может нагрянуть старик. Просто не думал, что действительно приедет. Он последнее время торчит в городе. Хотя поет дифирамбы деревне. Ну а других критикует за расхождение слов и дел, — Гарик взглянул на Виленкина. — Не достал он тебя своими разговорами?

— Твой отец — живой сборник рассказов.

Гарик стряхнул пепел в окно.

— Да, в первый раз интересно.

— Он сказал, что собирается переселиться сюда, в деревню.

По лицу Гарика пробежала нетерпеливая улыбка.

— Пустое. Он боится деревни.

— Почему?

Гарик пожал плечами.

— Мне показалось, твой отец уже ничего не боится, — возразил Виленкин.

— Я тоже всегда так думал, — сказал Гарик.

— Но он же там остался.

— Это очередная ссора с женой. Он приехал, чтобы повидаться с Нянькой.

Виленкин взглянул на него. Вот как? Гарик перехватил его взгляд и усмехнулся.

— Да, вы оказались друзьями по... по... Несчастье ли это, а? или что?

— Не знаю.

— Вообще у них это время от времени происходит. Но в этот раз что—то особенно затянулось... Она ушла к своей дочке или к сыну—попу и отказывается возвращаться. И хорошо! Он мне сам говорил, что мечтает жить свободно, без женщины, что женщина ему враждебна, как смерть, и так далее и тому подобное.

Виленкин кивнул.

— Что, — спросил Гарик, — тебе он это тоже говорил?

— Да.

— Я его не понимаю, — сказал Гарик. Он, видимо, колебался, продолжать ли этот разговор, но, не удержавшись, добавил: — Жена, преисполнившись решимости, требует, чтобы он освободил ее квартиру и убирался куда угодно — к своим сыновьям — нас трое — или в деревенский дом. Стеснять сыновей ему не хочется. Поселиться в деревенском доме и зажить в одиночестве у него не хватает духу, хотя в это и трудно поверить: в письмах с Севера только и разговоров было о дедовском доме, о том, как этот дом и участок превратятся в барскую усадьбу; чертились планы, составлялись сметы... Отец не подозревал, что у нас есть своя жизнь. Да, собрать нас оказалось не так—то просто. Родовые принципы нами давно похерены. То же и ее дети. Каждый сам по себе. И это не так уж плохо, а? Когда никто к тебе не лезет. И как бы мы ни роились, все равно мы все в одиночестве. И я, например, этого не боюсь. А он почему—то боится.

— Наверное, потому, что он... стар?

— Не знаю, — ответил Гарик, выщелкивая окурок в приоткрытое окно.

Виленкин понял, что эта тема исчерпана.

Автомобиль вырулил на шоссе.

— На чем дочка играет?

— На скрипке. А у соседей внизу — на пианино. Звукоизоляция — пшик, храп слышен. У китайцев была такая казнь: музыкой. Приговоренного помещали в камеру и оглушали его день и ночь угрожающей музыкой. Музыканты менялись, а слушатель нет. В конце концов он разбивал себе голову. Жена в вечной прострации.