Вардананк
Шрифт:
Вардан давно и не раз задумывался над участью родной страны. Теперь же казьлось, сама жизнь поставила перед ним задачу – решить судьбу армянского народа. Пора бы покончить с этим состоянием длившейся веками агонии Вардан вышел из шатра, стал у входа. В десяти-пятнадцати шагах безмятежно похрустывали кони и били копытом. Спали воины персидского отряда Ветер доносил снизу, из долины, журчание и прохладу речки.
Вардан отошел от шатра. И тотчас же рядом вырос Арцви.
– Спарапет?
– Следуй за мной.
Громко заливались цикады, наполняя воздух ликующим стрекотанием.
Вардан подошел к холму. Внизу шумела речка.
Горячая волна стыда залила лицо Вардана. Где же подвижничество? Где обет, дангнй «перед лицом бога и народа»? Народ готот выполнить свой обет, не задумываясь над тем, сможет ли он противостоять вражескому войску, не взвешивая своих сил, не учитывая своих возможностей, пе заботясь о том, останется ли он жив, пли бесследно погибнет… Нет! Народ поднялся, чтобы держать ответ «перед богом и людьми» мужественно и прямо, без двоедушия… Но разумна ли подобная отвага? Не приведет ли она иарод к гибели?
Печальная улыбка пробежала по лицу Вардана. Что было бы, если б в Персии он оказал сопротивление и принял мученический конец? Была бы в этом хоть капля надежды на спасение народа? Принесло бы это пользу народу? Над этим он и задумался.
– Так ли это?.. – вполголоса выговорил он. Сердце его билось, как если б он сделал важное открытие. Арцви выступил вперед:
– Что, Спарапет?..
Вардан не отозвался. Всеми силами души ухватился он за это подобие надежды. Неужели впервые почувствовал он ее? Нет, конечно, нет! Она яплялась ему и раньше не раз на протяжении всей его жизни. Но в эту ночь, в этот критический для страны час, когда его душа достигла крайней степэни отчаяния, надежда вспыхнула подобно яркому факелу. Это была надежда на то, что и после гибели воина-подвижника останется нетленным и живым нечто равноценное его жизни, и останется оно не в загробном, потустороннем мире, а в мире живых… В этом и заключается высший смысл подвижничества!
Вардан мысленно вернулся к темнице Азкерта, в которой он хотел принять мученическую смерть. Его товарищи сочли неразумным это желание, уверенные в том, что с их гибелью погибнет и весь народ, что даже если б погиб один только Спарапет, и то гибель угрожала бы всему народу. Была ли истина в этом Мнении? Теперь Вардан ясно видел то, что тогда постигал с трудом: истины в этом не было! Разве может народ погибнуть? Нет! Народ остался бы жить, он бы продолжал борьбу. Именно так и жил армянский народ. Жизнь народа – это жизнь в веках. Из поколения в поколение жил бы народ, борясь, проносил бы он с собой стремление к свободе и когда-нибудь, где-нибудь дошел бы до ее пристанища. И счастливые поколения, спасенные ценой подвижничества своих далеких предков, жили бы свободными. Вот жизнь народа, вот ее смысл!
Во тьме черной громадой высился Масис, хмуро погруженный в свои вечные думы. О чем он думал? О вечности? Только Масис мог думать о ней, в ней была его сила… То, что преходяще, то, что подвержено смерти, не имеет отношения к этой древней горе!
Вардан задумчиво
«Нужно решительно поднять его на войну, – говорил Вардан сам с собой. – И пусть борется! Он не погибнет…» И если сам Вардан не сможет очиститься от грязи, которую взял на себя, находясь среди врaгов; если напрасны будут его попытки и никто не сможет счгчмь несовершившимся совершенное – пусть, по крайней мере, народ останется чист и чистым пойдет на подвижничество!
– Если бы я мог искупить мой грех спасением народа! – пробормотал Вардан.
Трудно, невероятно трудно спасти армянский народ. В подвижничестве его спасение, в подвижничестве непрерывном, из поколения в поколение, – до тех пор, пока не откроется перед ним дверь свободы!
Тяжелой была ночь и для Васака. Он решил приступить к действиям в Згрехаване, сделать там первый шаг, раскрыть карты перед Вардашы и, оставив свою двусмысленную политику, действовать открыто и решительно. Ведь на него глядели Азкерт, Михрнерсэ, жрецы, приверженцы и вся страна!.. Но куда вел избранный им путь? Ведь то, что он задумал, называлось изменой. Именно так называлось в стране Армянской то дело, которому он решил себя посвятить. Но что представляло собой это дело в действительности?
Сейчас, когда Васак сделал окончательный выбор, он еще раз задал себе этот вопрос и принялся обдумывать его.
В шатре трепетал огонь масляного светильника, тень колебалась снизу вверх и слева направо. Уставив глаза в одну точку, Васак думал. Что же было его конечной целью? Создание сильной армянской провинции в составе персидской державы, как он однажды сказал в беседе с Гадишо? Пустое! Этим необдуманным словом он обмолвился только для того, чтобы скрыть свою истинную мысль. «Сильная провинция» не спасет положения. Сильная провинция может ослабеть и потом снова окрепнуть, но и в том и в другом случае она будет зависеть от произвола большой державы. Не какую-то «сильную провинцию», а независимое, сильное армянское государство – вот что надо поставить себе целью и задачей!
– Независимое, сильное мое государство… – прошептал он едва слышно даже для самого себя.
За выпуклым лбом рождались мысли одна другой смелее, Умные проницательные глаза Васака под нависшими бархатистыми бровями, не мигая, устремлены были в ночную даль; на горизонте, выставив горбы, тянулся к западу караван гор Армянского нагорья. На торжественно раскинувшемся небе пылали, точно пламенные мысли, яркие звезды. Это была вселенная, задумавшаяся над своей исполинской тайной.
А внизу перед Васаком раскинулась страна, которую природа, по крутой и беспощадной своей воле, точно изрубила мечом: суровые утесы и ущелья, в которых чувствовалась упрямая сила.