Ванечка

Лето, кто помнит, было крутое – шахтеры, стуча касками на Горбатом мосту, пикетировали Белый дом и требовали зарплаты, а Ельцин играл в теннис. В Сибири рабочие ложились на рельсы, блокируя движение на железных дорогах, а в Лужниках проходил фестиваль джаза «Звуковая дорожка». Горняки врывались в Думу и заставляли депутатов голосовать за импичмент президенту, а в Назрани секретарь Совета Безопасности Б.А. Березовский вел переговоры с Масхадовым и Басаевым. Кириенко докладывал Ельцину об «Антикризисной программе», а в телепрограмме «Куклы» Ельцин, Березовский, Кириенко, Черномырдин, Чубайс, Жириновский и Зюганов обсуждали, куда им бежать

в случае новой революции. В Петербурге хоронили царскую семью, а в Москве биржу лихорадило из-за слухов, что правительству нечем платить по ГКО. В центре Москвы бандиты средь бела дня расстреливали друг друга, а в творческих вузах шли вступительные экзамены. Рубль качался и падал, как осенний лист, МВФ задерживал выплату очередного спасительного транша, а во ВГИКе, в аудитории № 321 юноша-абитуриент декламировал:

– Вороне где-то Бог послал кусочек сыра…

Газеты кричали о неминуемом экономическом кризисе, а в 316-й аудитории девушка-абитуриентка сообщала:

– Только гордый буревестник реет плавно и свободно над седой равниной моря…

На Пушкинской площади, на митинге ЛДПР Жириновский обещал стать президентом и спасти страну, а в 312-й аудитории еще одна абитуриентка плясала и пела под Аллу Пугачеву:

– Арлекино! Арлекино! Трудно быть смешным для всех…

В кинотеатрах публика восторженно ревела, когда Бодров из чапаевского пулемета мочил в Нью-Йорке проклятых американцев, а в 305-й аудитории Надя Петелькина спрашивала профессора Джигарханяна и других членов приемной комиссии:

Как я люблю тебя?Я люблю тебя так,Что скажи мне хоть слово,Подай мне лишь знак,И я в небо взлечу,Проплыву океаны,Чтоб с тобою быть рядом,Дорогой мой, желанный!..

У Петелькиной были такие сияющие глаза, такая трогательная наивность, свежесть и искренность не то природного таланта, не то первой девичьей влюбленности, что даже самые придирчивые члены комиссии не прерывали ее. И она продолжала, зардевшись:

Как я хочу тебя?Я хочу тебя так,Что душа замираетИ сердце томится,И к тебе каждой клеточкой тело стремится!О, как хочу, как хочу я тебеТоже ночами хоть изредка сниться!..

Даже Лариса Ивановна Удовиченко перестала обмахиваться газетой «Известия» с заголовком о неминуемом крахе экономики и с удивлением рассматривала Петелькину. А та все спрашивала у профессора Джигарханяна:

Как я люблю тебя?Больше, чем свет!Больше, чем радость!Сильнее удачи!Так я люблю тебя!Так! Не иначе!..

И умолкла.

Члены комиссии тоже молчали, разглядывая ее – юную, лучеглазую, не то ребенка, не то уже взрослую.

– Гм… – сказала Удовиченко. – Детка, это чьи стихи?

Петелькина покраснела:

– М-м… мои…

– Твои? А сколько тебе лет?

– Шест… –

начала Петелькина, но тут же поспешно поправилась: – Семнадцать. Вчера исполнилось, честное слово! – И показала паспорт. – Вот…

– Не нужно, – сказал Джигарханян. – Вы откуда приехали?

– Из Сибири, Уярска.

Тем временем в коридоре толпа абитуриентов, прильнув ухом к закрытой двери, недоумевала:

– Что там происходит? Они ее уже шесть минут держат! Другие за минуту вылетают…

А в душной аудитории профессор Джигарханян, трудно дыша и обмахиваясь газетой, произнес:

– Стихи… хорошие… А что вы еще умеете?

– Еще я танцую, пою…

– Хорошо. Спойте.

Но Петелькина успела спеть лишь два слова – «Сронила колечко со прав…» – как Удовиченко ее остановила:

– Достаточно. – И повернулась к секретарше комиссии: – Дайте ей направление в общежитие. – А Петелькиной: – Девушка, вы допущены к первому экзамену.

Петелькина пулей выскочила в коридор и, сшибая абитуриентов, ринулась к другой аудитории, под дверью которой стояла аналогичная толпа.

– Зина! Зинка! Меня допустили!!!

Зина, ее ровесница и землячка, бледная от страха перед экзаменом, бросилась ей навстречу.

– Дай подержаться! У меня колени дрожат! Дай за тебя подержаться!

Они обнялись, но Петелькина тут же вырвалась.

– Где телефон? Где тут телефон? Я Зое должна позвонить!

И, найдя телефон-автомат, сообщила в трубку:

– Теть Зой, мне только чемодан забрать! Я в общежитие переселяюсь! Я на первый тур прошла! Куда приехать? В мебельный? На Пресню? А где это?

Читая вывески магазинов, Петелькина – с заплечной сумочкой-рюкзачком – весело и чуть ли не вприпрыжку шла по Красной Пресне. Несмотря на чудовищную жару, она так ярко светилась счастьем, юностью и голыми коленками, что на нее заглядывались встречные мужчины, а сорокапятилетний Павел Кибицкий даже притормозил свой «лексус» и повел его рядом с ней.

Но заговорить не успел – всю улицу вдруг запрудила колонна шахтеров, направлявшихся к Белому дому в поддержку пикетчиков. Они стучали касками, трубили в рожки и несли транспаранты: «ШАХТЕРАМ – ЗАРПЛАТУ, ЕЛЬЦИНА – НА РЕЛЬСЫ!», «КУЗБАСС С ТОБОЙ, ВОРКУТА!», «ДОЛОЙ ВОРОВ-МИНИСТРОВ!», «НЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ МАРОДЕРОВ!». В передней шеренге шагал сорокалетний руководитель с мегафоном и возглашал на всю Пресню:

– Хватит Ельцину рулить! Даешь всеобщую стачку!

А колонна шахтеров печатала шаг, стучала касками по крышам замерших на обочинах машин и скандировала в такт ударам:

– Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

Петелькина остановилась – ей это шоу понравилось.

А руководитель продолжал выкрикивать в мегафон:

– Кремлевские засранцы! Хватит грабить страну!

А шахтеры опять:

– Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

А он:

– Долой новых буржуев! Ельцина – в забой! Кириленко на мыло!

Тут накатившей колонной шахтеров Надю больно прижало к «лексусу», и Кибицкий опустил стекло:

– Девушка, садитесь, а то раздавят!

Надя подумала и села в машину, сказала, глядя на шахтеров:

– И правильно! У нас, вы знаете, света нет, мама уже семь месяцев зарплату не получает!

Проходящий мимо машины шахтер на ходу стукнул каской по крыше «лексуса» и ушел дальше, продолжая выкрикивать про кровососов и мародеров.