Чтение онлайн

— Да ты заматерел! — сжал зубы службист. Данная народом власть взыграла в его организме. — Приедем в райотдел, накладут потяжелее.

— У глобалистов, в смысле, от глобального ума, запросто. Отвечать не перед кем, — меня затрясло. — Перед народом? Сралось бы сто лет, хамло.

Подошел пеший патруль. Поздоровавшись с обложившими, обернулся в мою сторону. Сотрудники уголовки прикурили, направились к видному за путями патрульному бобику. Один из пеших кивнул головой:

— Иди, писатель. Зовут.

Не чувствуя за собой криминального, я подался следом.

Машина проскочила Буденновский до Текучева, завернув, помчалась к райотделу милиции за Октябрьским торгом. Огней становилось меньше, зачернели частные домики. Подрулили к зданию из белого кирпича. В кабинете на втором этаже с мыкавшимися за одной печатной машинкой ментами в гражданском, царила неразбериха. Кто искал бумагу, скрепки, не вернул авторучку. Наконец, порядок был наведен. Пацана выгнали в коридор, меня пригласили на стул. Заставив из карманов выложить содержимое на стол, вывернули и сумку. Распихали по углам баксы, мелочевку, металл. Увалень с кривыми ногами взялся рисовать протокол о задержании. Я следил за ним, хотя букв не различал. Второй мотался по кабинетам. Наконец, первый вздернул мордастое лицо, уперся ментовским взором.

— Начнем раскалываться, или пойдешь в отказ? — поинтересовался он. — Времени у тебя достаточно.

— Что говорить? — переспросил я.

— Понятно, — сделал заключение мент. — На три месяца в КПЗ на Богатяновку. Потом будем смотреть.

— За что?

— Ты на самом деле дурак? Или притворяешься?

— Я тоже предупрежу, у меня боязнь замкнутого пространства — клаустрофобия. Если накроет — жизнь на вашей совести.

— Дня три назад за одного ответили. На носке повесился. Всю ночь, говорят, стучал.

— Ты доволен?

— Не понял, — выкатил глаза светловолосый русак. — Ты о чем?

— У тех, кто служил в горячих точках Афгана, Чечни, появилась мода проповедовать кровную месть. Из родных больного не поинтересовались, почему повесился? Но такой обычай у русских парней появился задолго до последних конфликтов.

— На себя намекаешь? Из жопы песок сыплется, а все туда, — едва не засмеялся оперативник. — Вашими сейчас параши обкладывают, чтобы ссать не мимо. Где служил?

— В стройбате.

— И родственники за тебя глотки режут?

— У меня два брата. Один всю жизнь по тюрьмам. Но где оказался я, с кем имею дело, представление имеют.

— Если не догадался за что задержали, популярно распишу, — после раздумья придвинул стул к столу оперативник. — Видел прикованного пацана?

— Ясное дело, — проглатывая таблетку фенозепама, закусывая ее валидолом, промямлил я.

— Толкнул тебе ворованное золото.

— Я у пацанов не беру.

— Ослеп, когда показал на тебя?

— Впервые узрел.

— Не пороешься в мозгах? Месяца три назад.

— Если бы что, отпираться не стал. С несовершеннолетними ни одного случая. Сами проверяли.

— Проверяли, — кривоногий оперативник вытащил из ящика стола листок. — Безделушки не признаешь?

Я заводил по бумажке носом. На ней были нарисованы перстеньки, цепочки, кулончики. Две вещи почудились знакомыми.

Перстенек с высоко поднятым светлым камушком, кольцо с орнаментом по окружности. Присмотрелся внимательнее. Цепочка внизу листа тоже казалась не чужой. Изделия взял у похожего на сельского механизатора мужика. Вспомнились и пацаны за трамвайными путями. Неужели один из них тот сосунок в наручниках, которого сейчас держат в коридоре. Крысятники, подставили, хотя не ведал ни о чем. Да вначале заерепенился. Блин, мысли поперли как у Чехова с насморком: «…я вас обрызгал…». И умер. С гестаповскими глюками недолго превратиться в бабочку — баттерфляй на мужском половом органе. Вещи у меня, чего паниковать.

— Три изделия знакомы, — показал я на перстеньки с цепочкой. — Но брал у мужика. Они дома.

— Ограбили богатого кавказца, — повертел в руках авторучку опер. — Там не три изделия — мешок. Если усечет, кто загреб краденое, матку вывернет.

— Решил запугать выходцем из племени? — насторожился я. — Сдыхать буду под животным в твердой уверенности, что место тому в стойле. Это вас они купили и отдраяли. Так причитают базарные менты. Как пошли на поводу за бабки, так черные облепили снежным комом. И все дай. Других слов, как цыгане, не знают.

— Отдраят тебя, если не вернешь побрякушки, — стукнул кулаком мент. — Не найдешь в списке остального, готовься в Богатяновские камеры.

— Что у меня, отдам, — поймал я его зрачки. — Будешь приписывать, от всего откажусь. Я предупредил, если что случится, с рук не сойдет.

— Этот перстень с бриллиантом! — Повис над столом опер. — Камень почти в пол-карата. Одного хватит, чтобы намотать срок.

— Я не воровал.

— Купил ворованное. У детей.

В кабинет вскочил второй сотрудник. Дело вели Баснописец с Гулькиным. Пониже — Гулькин — и пришел. Наклонившись к Баснописцу, пошептал на ухо. Кривоногий не соглашался. Тот привел веский аргумент. Кивнув стриженой головой, Баснописец отвернулся к стене.

— Отправляйся в коридор, распахнешь дверь в кабинет рядом. — обратился ко мне Гулькин. — Там подождешь. Хамить не советую.

— В каком смысле? — воззрился я на него.

— Чтобы не искали.

— Ничего не понял? — вскинулся Баснописец. Бросил авторучку на бумаги. — Тупорылый, как сибирский валенок.

— Не по вашей погоде, — не пропустил я оскорбления мимо ушей.

— Чувствуешь, что гонит?

— Придет машина, отправим на дачи, — отмахнулся Гулькин. — До суда, месяца за три, созреет. Хохол больше полугода поспевал.

Я нервно дернул подбородком. Допроса не было. Листок кривоногий подсунул как доказанный факт. Напоминание о Хохле не случайное. С клаустрофобией в прокуренных камерах не выдержу нескольких дней. Как только начнет выворачивать, и какая тюремная мразь прогнусавит пару оскорбительных фраз, так сразу вцеплюсь в горло. Вряд ли успеют оттащить.

— У меня вторая группа, — напомнил я. — Показания не сняли. Не по правилам.

— Грабил по правилам? — воззрился Баснописец. — Хапал все подряд. Твои коллеги доложили.