Шрифт:
Существует ли это пятно на самом деле? Ханне не нравился его цвет. Цвет ее головной боли — бледно-коричневый. "Это — просто пятно", — сказала она себе. Просто пятно. Она с ожесточением терла тарелку. В зал стали входить любители пива.
— Ханна! — позвал Беблих.
О Боже, неужели оно так и останется на тарелке? В конце концов она бросила это занятие и поставила тарелку рядом с другими. Но ей показалось, что пятно отделилось, перешло на ее глаза и салфеткой легло на
Быстрый взгляд в осколок зеркала над раковиной, улыбка на лице, и Ханна вышла в зал обслуживать соотечественников.
Конечно же, ей сразу бросилось в глаза лицо «конкурента». Ее чуть не стошнило. Рябая красно-белая физиономия, с которой свисают широкие полоски кожи… Он возбужденно разговаривал с ее знакомым сутенером Варкумяном. Она старалась как можно чаще проходить мимо них.
— … лорд Кромер смог спасти это от лавинообразного…
— … сэр, каждая каирская шлюха и каждый убийца…
В углу кого-то вырвало, и Ханна бросилась убирать.
— … если они убьют Кромера…
— … дурной тон, не иметь генерального консула…
— … это выродится…
Любовные объятия со стороны клиента. Подошел Беблих с дружеской ухмылкой.
— … сохранить его в целости любой ценой…
— … способные люди в этом больном мире находятся в…
— … Бонго-Шафтсбери попытается…
— … Опера…
— … Езбекия…
— … Опера… "Манон Леско"…
— … кто сказал? Я знаю ее… Коптка Зенобия…
— … Кеннет Слайм у девушки из посольства…
Любовь. Она прислушалась.
— … от Слайма, что Кромер не предпринимает мер предосторожности. Боже, мы с Гудфеллоу ввалились туда сегодня утром под видом ирландских туристов. Он — в характерной утренней шляпе с трилистником, а я — в рыжей бороде. Нас вышвырнули на улицу…
— … никаких предосторожностей… О Боже…
— … Боже, с трилистником… Гудфеллоу хотел бросить бомбу…
— … как будто его ничто не может разубедить… неужели он не читает…
Долгое ожидание у стойки, пока Вернер и Муса наполняют новый бочонок. Треугольное пятно плавало над публикой, как язык на пятидесятницу.
— … теперь, когда они встретились…
— … я думаю, они останутся…
— … джунгли вокруг…
— … там, думаете…
— … если начнется, то будет вокруг…
Где?
— Фашода.
— Фашода.
Пройдя мимо них, Ханна вышла из дверей заведения на улицу. Десятью минутами позже официант Грюн нашел ее. Она стояла, прислонившись к витрине магазина и устремив свой кроткий взгляд на ночной садик.
— Пойдем.
— Что такое Фашода, Грюн?
Он пожал плечами.
— Такое место. Как Мюнхен, Веймар или Киль. Город. Только в джунглях.
— А какое это может иметь отношение к дамским украшениям?
— Пойдем.
— Я что-то вижу. А ты видишь? Плывет над парком. — Из-за канала донесся свисток ночного экспресса на Александрию.
— Bitte… — Какая-то общая ностальгия — вызванная ли упоминанием родных городов, или поездом, или только его свистком? — удерживала их несколько мгновений. Потом девушка пожала плечами, и они вернулись в бирхалле.
На месте Варкумяна сидела молоденькая девушка в цветастом платье. Прокаженный англичанин казался расстроенным. С изобретательностью жвачного животного Ханна закатила глаза и ткнулась грудями в банковского клерка средних лет, сидевшего со своими дружками неподалеку от столика пары. Получила и приняла приглашение сесть к ним.
— Я пошла следом за вами, — сказала девушка. — Папа умер бы, если б узнал. — Ханна видела ее лицо, наполовину погруженное в тень. — О мистере Гудфеллоу.
Пауза. За ней последовало:
— Твой отец был сегодня днем в немецкой церкви. Так же, как мы сейчас в немецкой пивной. Сэр Алистер слушал, как кто-то играет Баха. Будто Бах это все, что осталось. — Очередная пауза. — Так что не исключено, что он уже знает.
Она склонила голову. На ее верхней губе остался ус от пивной пены. Наступило одно из тех странных затиший, что время от времени опускаются в любой шумной комнате. И среди этого затишья раздался второй свисток александрийского экспресса.
— Ты любишь Гудфеллоу.
— Да, — ответила она полушепотом.
— Я обо всем уже подумала, — продолжала она. — Вы мне не верите, но я должна сказать. Это — правда.
— И что прикажешь мне делать?
Она наматывала на пальцы колечки волос.
— Ничего. Просто поймите.
— Как ты можешь… — Он был разгневан. — Неужели ты не видишь — если человек «понимает» кого-то, его за это могут убить. Ты этого хочешь? У вас что, вся семейка немного того? Неужели вы не можете довольствоваться меньшим, а обязательно — сердце, глаза и печенка?
Нет, это — не любовь. Ханна извинилась и вышла из-за столика. Эти двое не были парочкой. Пятно продолжало ее преследовать. У нее осталось единственное желание: снять с него очки, поломать их и раздавить, посмотреть, как он страдает. Как было бы прелестно!
И это — добрая Ханна Экерц. Мир что, с ума сошел с этой Фашодой?
VIII
В коридор выходят занавешенные двери четырех лож, расположенные, если смотреть из зрительного зала, на уровне верхнего ряда летнего театра в Езбекии.