V.
Шрифт:
– За что? – тут же завопили все сразу.
Тен Эйк умел держать паузу. Он переждал несколько ударов сердца.
– Нарушение общественного порядка подойдет, – сказал он.
В тот вечер, наверное, только МакКлинтика и Паолу никто не потревожил. Маленький «триумф» неторопливо катил вдоль Гудзона, и встречный прохладный ветерок выдувал последние частицы Нового Йорка, набившиеся в уши, ноздри и рты.
Паола признавалась как на духу, а МакКлинтик сохранял спокойствие. Пока она рассказывала ему о себе, о Стенсиле и Фаусто, пока рисовала ностальгический образ Мальты, МакКлинтик внезапно понял то, что должен был уразуметь
– Ясно, – сказал он позже, когда въехали в Беркшир. – Знаешь, Паола, я всю жизнь играл какой-то дурацкий мотивчик. Слабак, вот кто я такой. Я так ленив, что верю, будто найдется волшебное средство, которое излечит этот город и меня вместе с ним. А панацеи нет и не будет. Никто не сойдет с небес и не приведет в порядок Руни с его женой, Алабаму, Южную Африку, нас или, скажем, Россию. И волшебных слов нет. Даже «я тебя люблю» – слабое заклинание. Представь, что
Эйзенхауэр признается в любви Маленкову или Хрущеву. Хо-хо.
– Будь спокоен, но неравнодушен [253] , – сказал он, помолчав. Кто-то раздавил на дороге скунса. Запах преследовал их несколько миль. – Если бы моя мамочка была жива, я бы упросил ее вышить это большими буквами.
– Но ты же знаешь, – начала она, – что я должна…
– Вернуться домой. Знаю. Но неделя еще не кончилась. Веселись, детка.
– Не могу. И, наверное, никогда не смогу.
– Мы будем держаться подальше от музыкантов, – только и сказал МакКлинтик. Понимал ли он ее хоть когда-нибудь?
253
Это означает быть таким, как предписывает этика джазового поведения, – спокойным, немного равнодушным, невозмутимым, клевым и стильным – но одновременно с этим – заботливым и неравнодушным.
– Флоп-флип, – пел он деревьям Массачусетса, – однажды я охрип…
Глава тринадцатая,
в которой состояние души уподобляется раскачиванию веревочки йо-йо
I
Во время путешествия на Мальту, которое состоялось в конце сентября, солнце над Атлантикой не показалось ни разу. Лайнер назывался «Сюзанна Сквадуччи», и ему как-то случилось сыграть небольшую роль в период надолго прерванной опеки Профейна над Паолой. И вот туманным утром, понимая, что чертик Фортуны в очередной раз откачнулся в исходную точку, Профейн вновь поднялся на борт, не испытывая ни отвращения, ни предчувствий, ничего; он просто собрал багаж и приготовился плыть, дрейфовать по воле Фортуны. Если, конечно, у Фортуны есть воля.
Лишь несколько человек из Шальной Братвы – те, кого не загребли в каталажку, кто не уехал за город и не валялся в больнице, – пришли пожелать Профейну, Паоле и Стенсилу счастливого пути. Рэйчел не пришла. День был будний, она работала. По крайней мере, так хотелось думать Профейну.
Он оказался на корабле случайно. Пару недель назад Стенсил, старательно
Он забыл о мире бездушных вещей и законе компенсации. Забыл, что «лужайка на двоих» – эта двуслойная оболочка покоя – появилась на свет через несколько минут после пинков по автомобильным покрышкам – деяния, недопустимо бездумного для шлемиля.
И надолго их с Рэйчел не хватило. Как-то несколькими днями позже Профейн улегся в четыре, рассчитывая целых восемь полновесных часов задавать храпака, а потом встать и пойти на работу. Когда он наконец продрал глаза, то темнота в комнате и состояние мочевого пузыря подсказали ему, что он проспал. Электрический будильник Рэйчел весело похрюкивал рядом, стрелки показывали 1:30. Самой Рэйчел не было. Профейн включил свет и увидел, что будильник поставлен на полночь и кнопка на задней стенке находится в положении «Включено». Не сработало.
– Дрянь паршивая. – Профейн схватил будильник и швырнул через комнату. Будильник хряпнулся о дверь ванной и разразился громким и недовольным жужжанием.
Далее Профейн перепутал левый ботинок с правым и порезался во время бритья; жетон на метро не открыл проход через турникет, и поезд ушел за каких-то десять секунд до появления Профейна. Когда он добрался до центра, стрелки уже ушли от трех часов к югу, а в Ассоциации антропологических исследований царил подлинный бедлам. Разъяренный Бергомаск встретил его в дверях.
– Ну, ты даешь, – заорал он.
Выяснилось, что ночью проводился плановый эксперимент. Примерно в 1:15 целая куча электроники впала в буйное помешательство; контакты расплавились, половину схем закоротило, зазвенела аварийная сигнализация, сработала система пожаротушения, лопнула пара баллонов с углекислым газом, а дежурный техник все это время благополучно дрых.
– Техникам, – рычал Бергомаск, – платят не за то, чтобы они вскакивали по ночам. Для этого у нас есть ночные дежурные. – ДУРАК, прислоненный к стене, сидел себе и мирно посвистывал.
Профейн быстро уловил, что имеется в виду, и пожал плечами.
– Глупо, конечно, но я и сам все время твержу об этом. Дурная привычка. Ладно. В общем… Извини. – И, не дожидаясь ответа, повернулся и поплелся прочь. Выходное пособие, надо полагать, пришлют по почте. Если только не захотят покрыть из него стоимость поврежденного оборудования.
Скатертью дорога, сказал ему вслед ДУРАК.
– И что это должно значить? Там посмотрим.
– Ну пока, старина.
Спокойно. Будь спокоен, но неравнодушен. Вот лозунг изнанки твоего утра, Профейн, Ладно, что-то разговорился я не в меру.
– Спорю, что под личиной бутиратного циника прячется слизняк. Слюнтяй.
Да там вообще ничего нет. Кого ты хочешь обмануть?
Больше они с ДУРАКом не обменялись ни словом. Вернувшись на Сто двенадцатую улицу, Профейн разбудил Рэйчел.
– Опять будешь шататься по тротуарам, малыш, – Она старалась держаться весело. Профейн слишком многое открыл ей – и теперь злился, поскольку из-за собственной мягкотелости забыл о своем шлемильском происхождении. И выплеснуть раздражение он мог только на нее.