Чтение онлайн

— Да, стоики не одобряют прерывание беременности, но это кажется мне странным. Все знают, что плод становится человеком лишь в момент рождения! Разве не правда, что душа, жизненное дыхание, — это воздух, проникающий в легкие ребенка в миг отделения от материнского тела? — ответила ему Мнесарета.

— Но, Сервилий! Было бы сущим абсурдом считать зародыш полноценным человеческим существом! — возмущенно подхватила Помпония. — Такими темпами придется избегать даже предохранения от зачатия!

— Именно это и утверждают некоторые евреи, — уточнил Аврелий. — Подумать

только, в их священных текстах рассказывается, как Бог покарал некоего Онана за то, что тот напрасно проливал семя!

— Неслыханно! — воскликнула матрона. — Впрочем, если посмотреть, что запрещают евреи… невероятно, как им нравится усложнять себе жизнь. Все эти нечистые яства, еженедельный отдых…

— Да перестаньте вы говорить о евреях! — вмешался Сервилий. — У нас в гостях дама из одного из прекраснейших городов мира! Расскажите нам лучше о Пергаме!

— Пергам! — вздохнула Мнесарета. — Как его описать? Алтарь Зевса и Афины, святилище Деметры, террасы гимнасия… и главное — храм Асклепия, вашего Эскулапа, бога медицины! Проспект, что ведет к нему, шириной в восемьдесят локтей, столько паломников стекается туда каждый день! Там, в святилище Гигиеи, покровительницы здоровья, верующие погружаются в священный сон и часто выходят из него исцеленными.

— Возможно ли это? — спросил скептик Аврелий, не способный верить в чудеса.

— Уверяю тебя, это правда, — серьезно подтвердила Мнесарета. — В том числе и потому, что многие страдальцы поражены не настоящим физическим недугом, а тем, что мы называем болезнями души. Есть, к примеру, люди, охваченные тревогой, что чувствуют спазмы под ложечкой, или боязливые дети, страдающие от необъяснимой лихорадки, есть даже паралитики, которым ходить мешает не немощь ног, а разум. Для всех них вера — великая целительница. Они приходят в святилище, молятся, верят, и некоторым, хоть и не всем, действительно становится лучше!

— Невероятно! — все еще не веря, прокомментировал Аврелий.

— Это не чудо, сенатор, по крайней мере, не в общепринятом смысле. Верующие обращаются к богам, полные надежды, и сами совершают свое исцеление, устраняя причины, вызвавшие появление самых странных симптомов.

— Но тогда, по той же причине, тот, кто убежден, что совершил деяние, за которое боги могут наказать его болезнью и смертью, может заболеть по-настояшему!

Аврелий думал о Дине, о тысячелетней иудейской традиции, где бог спускался с небес, чтобы лично карать грешников.

— Теоретически да, — задумчиво согласилась Мнесарета. — Мне и вправду доводилось видеть случаи, когда твердое убеждение в совершенном грехе заставляло пациента наказывать себя необъяснимыми болями.

— А настоящие больные, те, что поражены эпидемиями и инфекциями?

— Для тех есть мы, лекари. В Пергаме одна из лучших школ в мире, почти такая же знаменитая, как Музей в Александрии. И именно туда я хочу однажды отправиться, в Александрию, — призналась она.

Патриций слушал ее в недоумении. Женщина в александрийском Музее! Не то чтобы это было невозможно, такие случаи бывали… но это было трудно, ужасно трудно,

особенно для упрямицы, которая упорно лечит рабов и нищебродов, вместо того чтобы обхаживать влиятельных особ.

Сделать карьеру она могла бы, лишь облегчая пустячные недомогания богатых матрон, а не заправляя скромной амбулаторией в захудалом квартале.

Аврелий снисходительно улыбнулся.

Музей был лишь мечтой. Удел Мнесареты — Город, а не Восток с его женоненавистническими предрассудками.

С небольшой помощью от влиятельного лица…

«У всего есть цена, — думал сенатор, — и он ее убедит».

Когда гости разошлись, он настоял, чтобы она осталась.

Он был богат, знатен, влиятелен, да и собой недурен. Чего еще могла желать эта своенравная гречанка?

Кастор со своего наблюдательного поста между колоннами перистиля видел, как женщина ловко уклоняется от ухаживаний своего гостеприимного хозяина.

— Ты не знаешь, кому нужен умелый греческий секретарь, Парис? — мрачно осведомился он у управляющего, который остановился рядом, чтобы тоже пошпионить.

Двое старых врагов, объединенные несчастьем, с сердцами, полными дурных предчувствий, наблюдали, как посрамленный хозяин провожает Мнесарету к двери, с трудом вырвав у нее обещание новой встречи.

Одиннадцатый день до октябрьских Календ

Сенатор Стаций возвращался в Трастевере.

Записка, похожая на прощание перед побегом, угрозы Флавия, решение Рубеллия сделать обрезание. Некоторые ответы должны были найтись там, в еврейском квартале.

Кастор, снова переодетый александрийским торговцем, наводил справки, но не смог найти и следа новообращенного среди иудейских общин столицы.

А ведь примкнуть к моисеевой вере было непросто: ревностно оберегавшие свои традиции, иудеи не искали прозелитов и, прежде чем принять адепта, подвергали его суровому послушанию.

И все же никто не знал Рубеллия.

Убежденность Мнесареты в том, что настоящий лекарь вряд ли бы допустил ошибку при операции, тоже возвращала его к дому Дины.

Зачем выдумывать какую-то мифическую знахарку, если девушка жила под одной крышей со старухой, которая, какой бы ненадежной ни была, годами оставалась ее единственной подругой и советчицей? Глупо было бы искать далеко, не изучив внимательно то, что рядом. Разгадка драмы могла быть здесь, в нескольких шагах от места, где умерла Дина.

Сильнее всего подозрение, само собой, падало на кормилицу. Если бы не та фраза на греческом! Но говорила ли умирающая девушка по-гречески на самом деле? Насколько можно было доверять показаниям Мордехая, обезумевшего от горя? «Храни свои добрые качества» — или что-то в этом роде.

Бессмысленная фраза на языке, которого Дина даже не знала.

Аврелий, еще до того, как узнал о Рубеллии, даже предполагал, что девушка была любовницей какого-то выходца с Востока, если только… говорить о любви по-гречески было так модно… это могла быть фраза, которой ее научил сам Рубеллий, прозвище, а может, и пароль. Для побега.