В тупике
Шрифт:
— Видишь, хоть ты папу и обидела, а он тебя не забывает.
Фарида бросила на сына долгий, изучающий взгляд.
— Ну что ж, я тоже его не забываю, — отозвалась она.
Фариде всегда казалось стыдным, что она до сих пор в глубине души питает к Джабару какие-то чувства, казалось, что это всю жизнь будет давить на нее тяжким грузом; не думала, что сможет кому-нибудь признаться, но сейчас, когда она произнесла эти слова, ей вдруг стало необыкновенно легко, она даже обрадовалась: и пусть, пусть Гасанага передаст ее слова Джабару, пусть и Джабар знает, что она помнит о нем…
— Чего же вы тогда
Этот вопрос Гасанаги перечеркнул всю ее радость, все ее облегчение.
— Да разве я разводилась? — Фарида отвечала медленно, тяжело взвешивая каждое слово. — Он меня просто бросил…
— Оскорбляла, мучила его — вот он и ушел…
— Мучила! Что я ему сделала-то? Что делать, если бог меня наказал, дал тяжелый характер. Ну и он тоже… Если любил меня, должен был терпеть. — Фарида постепенно повышала голос. — В какой семье не бывают ссоры! Если он мужчина, дал бы мне разок по губам — я бы до сих пор знала свое место… Когда мужчина молчит, женщина распускается, запомни это. Никому бы не сказала, а тебе говорю, Гасанага, тебе еще пригодится; мужчина не должен быть слабее женщины!
Гасанага смотрел на мать с каким-то странным интересом: словно перед ним была совершенно посторонняя женщина.
— Дело не в том, кто сильнее, кто кого ударил. Лучше бы уж ты ударила отца, чем делать то, что ты сделала, — убежденно сказал он вдруг. — Ты что думаешь, я забыл, что ты ему говорила? Нет, ничего я не забыл. Вы, взрослые, отчего-то думаете, что дети ничего не понимают. А они понимают, все прекрасно понимают. Я чуть не с года помню все, о чем вы говорили.
— Ну что ты сочиняешь, Гасанага, — с испугом сказала она. — Неужели ты что-то помнишь?
— Конечно, помню. А одного вашего скандала до самой смерти мне не забыть. Если бы какая-то женщина сказала такие слова мне — я бы ее убил. — Лицо Гасанаги перекосилось от ненависти. — Или в ту же минуту ушел… Как отец…
Фарида сначала не поняла, о чем он, хотела даже спросить, но скоро до нее дошло: он говорит о том самом случае, когда она крикнула Джабару, что он не мужчина. Она покосилась на сына — да-да, Гасанага имеет в виду именно это… Фариду бросило в холодный пот, даже ладони стали мокрыми. А Гасанага продолжал говорить, вываливать все, что накопилось у него на сердце за это время.
— Ты думаешь, я не слышал, о чем вы говорили по ночам? Слышал. Из-за ваших ссор я спал чутко, как заяц… Или, может, ты думаешь, я не слышал, что ты по ночам говорила этому негодяю? — Фарида поняла, что он имеет в виду Кафара, но промолчала, не могла она сейчас возражать сыну, пусть скажет все, что хочет. — А с тех пор, как он… Я вообще сна лишился. Я все видел — как он крался к тебе по ночам, как вор, как ты его… как его ласкала… Пощечины, да что там пощечины — пули были бы приятнее тех слов, что ты говорила ему. После пощечины болит только лицо, а от твоих слов у меня болело вот здесь, — Гасанага показал на сердце, и как взрослый мужчина, постучал кулаком по груди. — Если б я мог, если б у меня было ружье — я в одну из таких ночей убил бы вас обоих!..
Фарида молчала. Она чувствовала себя сейчас такой жалкой, такой несчастной и усталой, что не могла выдавить из себя ни слова в защиту. А ведь ей было что сказать ему. Она могла бы сказать, что он несправедлив,
Фарида так углубилась в свои мысли, что прозевала момент, когда Гасанага вскочил со скамейки и быстро, не оглядываясь, пошел прочь. Она хотела крикнуть: «Куда же ты, сынок?» — но увидела, как часто подносит он руку к лицу, и догадалась, что сын плачет. Из-за этого и убежал — не хотел, чтобы она видела его слезы.
Дойдя до конца сквера, он на мгновение обернулся и, увидев, что мать все так же сидит на скамейке, пошел медленнее — тяжелой мужской походкой.
И тут Фарида тоже расплакалась. Чтобы прохожие не обращали на нее внимания, она сидела, закрывшись руками и опус гив голову. Она не знала, сколько просидела так — наверное, долго, потому что вдруг почувствовала, как вся дрожит от холода, словно на улице была не осень, а снежная, ветреная зима.
В сквере уже почти никого не осталось, лишь спешили на автобус редкие прохожие. Пьяный мужчина продолжал все так же сладко спать, словно лежал он не на жесткой скамейке, а на постели из лебяжьего пуха. Теперь рядом с ним пристроилась какая-то собачонка. Да еще продолжала целоваться парочка, сидящая в укромном уголке под маслинами. Фарида машинально удивилась: неужели такие тощенькие парень с девушкой могли сами перенести туда такую громадную, тяжеленную скамейку? «Не зря говорят, что любовь придает людям силы», — подумала она… И от этой мысли почувствовала себя еще несчастней — никому не нужной, всеми забытой.
Она вышла на автобусную остановку. Отсюда был виден дом Джабара. Бросив последний взгляд на этот сероватый дом, высившийся на улице 28 Апреля, она села в автобус, шедший в сторону Старого города…
У него сегодня было отличное настроение — ведь он, несмотря ни на что, начал готовиться в аспирантуру, все у них теперь будет замечательно. Ему хотелось рассказывать Фариде обо всем, что было сегодня, и о своих занятиях, и о посещении заведующего кафедрой, хотелось развеселить рассказом об «архивных крысах», но она не дала ему даже рта раскрыть, сказала, что идет спать.
Это было впервые в их совместной жизни, чтобы Фарида так рано, раньше всех в доме, легла в постель. «Голова разламывается, — объяснила она, заметив его обеспокоенный взгляд. — Накорми детей сам. Да проверь еще уроки, а потом уложи их спать. И не давай им до ночи сидеть перед телевизором…» Они недавно купили телевизор, и теперь дети не отходили от него, пока не посмотрят всю программу.
У Махмуда уже все было сделано, Чимназ опять оставалась математика. Они вместе решили задачи, и девочка, радостная, тут же побежала включать теле-зор. Ни слова не говоря, Кафар подошел к телевизору, делая вид, что не замечает огорчения Чимназ, выключил его и велел дочери укладываться спать.