Чтение онлайн

Отец вернулся домой не сразу. Он не знал, что мы перебрались в квартиру портного. Кроме того, он опасался, что люди Гжимека могут за ним проследить, и поэтому некоторое время прятался в другом здании. И не ошибся: Гжимек действительно послал за ним. Папу вновь доставили к коменданту – продолжить смертельную игру.

– Где ты был? – спросил Гжимек. – Я тебя искал.

– Я прятался, – ответил отец.

– Ты просто трус, – сказал Гжимек, – большего труса я еще не видел!

«Это я-то трус? – подумал отец. – Твоя квартира под круглосуточной охраной. Ты прячешься за спинами вооруженных солдат, за своими танками и пушками. А трусом называешь меня?»

Это будет не последняя их встреча. Иногда

они сталкивались в гетто по случайности, иногда Гжимек посылал за ним подчиненных. По какой-то причине Гжимека завораживало общение с моим отцом. Может, его удивляло, что мой папа, словно кошка, всегда падал на ноги. Может, он увидел в отце что-то, что позволяло ему проявлять какие-то остатки человечности. Да, комендант гетто, славившийся своей жестокостью, пощадил отца, отменив казнь, и сохранит ему жизнь еще не раз в будущем.

Однажды Гжимек, словно стараясь получше разобраться в отце, взялся расспрашивать:

– Кем был твой отец?

Папа соврал и сказал, что его отец был австрийцем и работал врачом. Это произвело на коменданта большое впечатление.

– Ах, у тебя есть немецкие гены! – сказал он. – Это многое объясняет!

Потом он спросил, кем была его мать. Папа снова сказал неправду. Он сказал, что мама была русской принцессой. Он тоже начал играть с Гжимеком.

– А где ты родился? – спросил Гжимек.

– В Турции, – ответил отец.

Допрос больше походил на почти дружескую беседу, и папа постоянно старался одним ответом ублажить Гжимека, а уже следующим – насолить ему. По крайней мере так он нам все это объяснил потом. Сначала он умасливал его своим якобы немецким происхождением, а затем выводил из себя рассказом о русских корнях и Турции. Мой папа был очень гордый человек. Он ни перед кем не хотел вставать на колени. Он не мог позволить этому маньяку унижать себя. Естественно, он понимал, что ввязываться в битву умов с полоумным немцем смертельно опасно, но в то же время считал, что Гжимек не убьет его, пока ему с ним будет интересно. Кроме того, папа знал, что он необходим Гжимеку. Почему? Папа имел репутацию одного из лучших плотников Львова, а в городе всегда было очень много работы для людей этой профессии.

Словом, Гжимек снова отпустил моего отца, но, как выяснилось потом, сказал солдатам, что мечтает убить его своими руками. И правда, после окончательной ликвидации гетто Гжимек бегал по Замарстыновской с криком:

– Где Игнаций Хигер?

Окончательную ликвидацию гетто удалось пережить немногим, но один из выживших и рассказал папе эту историю уже после войны. Он сказал, что Гжимек в тот момент был буквально одержим желанием разыскать и убить моего отца.

В последний раз они увидят друг друга уже в 1949 году. Гжимека судили за военные преступления в Варшавском суде, а мой папа выступал на процессе свидетелем обвинения. Конечно, он был не единственным свидетелем. Более того, думаю, его показания не имели решающего значения, но отец очень хотел выступить на суде, потому что теперь Гжимека уже не защищали ни военная форма, ни телохранители. Теперь они могли сразиться на равных. В суде Гжимек упорно отрицал все обвинения, не признавал своего участия ни в создании «Ю-Лага», ни в организации «акций». Он даже заявлял, что во время ликвидации его вообще не было во Львове. Но потом он вдруг увидел моего отца и переменился в лице. Это, сказал папа, было очень странно и неожиданно. Судья спросил Гжимека, узнает ли он моего папу. Гжимек ответил отрицательно, но выдал себя выражением лица. В конечном итоге судье удалось вытянуть из этого лжеца правду. Он снова стал спрашивать про отца, который в тот момент еще был в зале. И тогда Гжимек наконец сказал:

– Я хорошо его знаю. Это Хигер. Он был главным строителем в «Ю-Лаге». Он построил

все бункеры. Он проверял все каналы. Он был настоящий мастер своего дела, почти художник.

А потом Гжимек признался, что знал, что мой отец останется в живых. Он знал, что если кто-нибудь из евреев и сможет выжить, то это будет именно Игнаций Хигер.

В конце концов Гжимека приговорили к смертной казни, и я не могу с уверенностью сказать, что порадовало моего отца больше: то, что оберштурмфюрер СС понес заслуженное наказание, или то, что он наконец отозвался о нем с уважением.

Одним из последних мест нашего жительства перед отправкой в «Ю-Лаг» был маленький домик на Кресова, 56. Мы жили там с дедушкой и бабушкой по отцовской линии. Мы спали на кухне, на грубом дощатом полу. Я хорошо помню эти шершавые доски, потому что столько раз стояла на четвереньках и драила их по маминой просьбе. Нам приходилось жить в чудовищных условиях, но мама изо всех сил старалась поддерживать в доме чистоту и порядок.

Как-то вечером дедушка сказал папе, что нам нужно бежать. Произошло что-то такое, из-за чего немцы разыскивали дедушку и всю его семью.

– Завтра они придут за нами, – сказал он.

Бежать папа не хотел, не хотел уходить с нами, женой и детьми, еще глубже в гетто. Но дедушка Якоб настаивал.

– Тебе нужно спасать семью, – сказал он.

Для моего отца не было ничего важнее нашей безопасности. Если бы он был один, то, наверно, еще несколько месяцев назад убежал бы из Львова или ушел бы в подполье. Вполне возможно, он стал бы участником одного из восстаний. Не в его характере было молча сносить жестокость и унижения, жить без надежды. Но у него были жена и дети, и прежде всего он думал о них.

Наконец папа сдался, и родители упаковали наш нехитрый скарб. Дедушка с бабушкой планировали уйти рано поутру, но мы должны были покинуть дом среди ночи. Папа посчитал, что под покровом темноты нам будет легче передвигаться по городу.

Пока родители собирали вещи, дедушка прилег рядом со мной и сказал:

– Спой мне, Крыся. Спой мне нашу с тобой колыбельную.

Перед сном я часто пела ему песенку:

За горами, За лесами Танцевала девчоночка с уланами.

Это была наша с ним давняя традиция. Я пела ему, а он потом целовал меня на ночь. Так было и в этот раз, я спела ему колыбельную, он обнял и поцеловал меня, а потом мы попрощались.

У дедушки были отличные золотые часы. Он настаивал, чтобы папа взял их себе, но тот отказывался. Дедушка не отступал. Он сказал, что обязательно настанет момент, когда ими можно будет откупиться от неприятностей, и в конце концов отец взял их. Вторая жена моего дедушки (это была папина мачеха, добрая, ласковая женщина, которую я тоже очень любила) дала маме бутылку молока – покормить брата, мы вышли на улицу и исчезли в темноте.

Больше я бабушку с дедушкой никогда не увижу.

Позднее, по дороге на какую-то новую квартиру, мама споткнулась и уронила бутылку с молоком. Та разбилась о булыжную мостовую. Папа накричал на маму. На моей памяти отец поднимал голос на маму всего несколько раз, и это был один из таких редких случаев. Причиной тому, наверно, было совсем не молоко. Мне тогда было всего семь, но я это уже понимала.

На следующее утро папа вернулся к дому родителей. Он хотел посмотреть, в каком направлении они будут уходить, чтобы потом было легче их искать, но вместо этого увидел, как немец застрелил дедушку. Папа не видел, что случилось с женой дедушки…