В крови
Шрифт:
— Шприц все еще у тебя под подушкой? — спросил Уэллс. Ни Афина, ни ассасин не ожидали нападения от Глории.
— Да.
— Возьми его. Держи в руке. — Уэллс наблюдал, как его жена слабой рукой полезла под подушку. — Осторожно.
Она вытащила руку, зажав шприц в ладони. Послала мужу вялую улыбку.
Уэллс улыбнулся в ответ.
— Хорошо. Будь сильной.
Глория сняла колпачок с иглы и приставила шприц к тыльной части своей руки. Шприц выскользнул из хватки, ее пальцы стали неистово ощупывали
Уэллс наблюдал, беззвучно и бездвижно. Холод исходил из его сердца, леденил душу.
— Нет, — прошептал он наконец, — не для тебя.
— Твое сердце никогда не позволит тебе это сделать, — сказала Глория мягко.
— Александр привезет С. Мальчик может исцелять! Он может воссоздать тебя…
— Бобби, пожалуйста. Я так устала. Отпусти меня.
Ищущие пальцы Глории нащупали шприц и сжали его. Она посмотрела на Уэллса с улыбкой облегчения на губах, губах, которые так хорошо когда-то знали его.
С мог сохранить Глорию, он знал это, чувствовал.
Мягкий звук проник в комнату, скользя между писком и миганием, звук, похожий на ветер в деревьях.
— Добропожаловатьваддобропожаловатьваддобропожаловать- ваддобропожаловатьваддобропожаловатьвад…
Сердце Уэллса громыхало у него в груди. Глаза Глории расширились, и она рванула на себя шприц, но тот вылетел из трясущихся пальцев и упал на ковер.
— Нет, — простонала она, схватилась за спинку кровати и подтянулась к краю. На лбу выступил пот, она стиснула зубы и потянулась к полу дрожащей рукой.
— Добропожаловатьваддобропожаловатьвад… — Афина шагнула в комнату, держа копье в руке.
Пальцы Глории нащупывали шприц, но он был вне ее досягаемости.
— Афина, — сказал Уэллс, пытаясь держать голос спокойным, надеясь отвлечь улыбающуюся дочь, — твой брат звонил? Он знает, что ты делаешь?
Афина проигнорировала его. Она шагнула между кроватями, наклонилась и подняла шприц.
— Уронила что-то?
Выпрямившись, она сфокусировала свой дикий эгейский взгляд на Глории.
— Афина, дорогая, послушай меня…
— Заткнись, Папочка.
Глория поднялась и свалилась на подушки, задыхаясь. Афина подошла к стулу рядом с дверью и прислонила к нему копье. Уэллсу дышалось немного легче, когда у его душевнобольной дочери в руках не было оружия.
— Афина, дитя, Отец никогда не помогал тебе, но я помогу, — сказала Глория не дыша, но спокойным голосом. — Я всегда за тебя боролась. Ты всегда была моей любимицей.
«Да, — подумал Уэллс, — такой подход может сработать. Плохой родитель-хороший родитель».
— Зови меня Аид, — сказала Афина, снова поворачиваясь лицом к матери.
Улыбка стерлась, глаза потемнели.
Положив шприц в карман лабораторного халата и вернувшись к кровати, она взяла одну из подушек
— Добро пожаловать в ад, — прошептала Афина.
Уэллс закричал.
Глава 26
Линия начинает расплываться
Сиэтл, Вашингтон
23–24 марта
Вон внес Данте в комнату и опустил на кровать. Тот даже не шелохнулся.
— Ты уверен, что он в порядке? — спросила Хэзер, кинув потрепанную сумку Данте на пол рядом с кроватью.
— Да, — ответил Вон, убирая волосы с лица юноши. — Вполне уверен.
— Вполне? Что это значит?
Бродяга пожал плечами, его кожаная куртка скрипнула.
— Мы только что накачали его морфином, куколка. Ему хорошо настолько, насколько вообще может быть в такой ситуации.
Хэзер закусила губу, затем кивнула.
— Ясно.
Вон наклонился и начал расшнуровывать сапоги Данте.
— Я займусь этим, — сказала Хэзер. — Ты иди, устрой парней. Одеяла и простыни в шкафу в коридоре. Еще там есть спальный мешок на нижней полке. На кухне можешь поискать еду.
Бродяга выпрямился, на губах мелькнула улыбка.
— Он твой, куколка. — Он направился к двери, но остановился. Взявшись рукой за дверной косяк, посмотрел на нее через плечо и добавил: — Мне кажется, ты подходишь ему.
Хэзер удивленно посмотрела в зеленые глаза бродяги.
— Семья, — сказал он. — Все становится проще, когда есть кому прикрыть спину; есть поддержка, когда тебя несет по странной дороге; и есть тот, кто остановится, чтобы помочь найти жилье, если эта дорога станет совсем отвратительной. Семья. — Он провел по дверному косяку раз, второй, как будто хотел сказать больше или что-то другое, затем просто вышел.
Когда Хэзер села на кровать и принялась расстегивать сапоги Данте, слова Вона проигрывались у нее в голове. Стянув один сапог, затем другой, она уронила их на пол и посмотрела на Данте. Ты подходишь ему. Она надеялась, что это так. Самым тяжелым было представлять свою жизнь без него. И все еще неизвестно, хорошо это или плохо.
Она стянула носки и засунула их в сапоги. Затем подумала о музыке, что пульсировала между ними на шоу и в кухне — дикая, темная и беспокойная — соединяя их, определяя.
Перебравшись к изголовью кровати, Хэзер стянула футболку Данте, следом и сетчатую кофту с длинными рукавами. Плоский живот, крепкая грудь, худые мышцы, его белая кожа блестела в тусклом свете лампы; а аромат горящих листьев и темной земли кружил ей голову.
Всегда, когда захочешь, я твой.