В каше
Шрифт:
– Ну, давай, ботай вслух.
Джамбулат надул щёки и опустил глаза в листок.
– Оос… ос… эммм… Ососав…
– Ты чё, бивень, охерел?! – властный голос по другую сторону стола перебил невнятный лепет кавказца, и тот рефлекторно втянул голову в плечи.
Злой Карлсон заговорил тише прежнего, но угрожающе внушительно:
– Я тебя как человека просил: научись читать. А ты что? Может, ты в чистоделы метишь, меня подсидеть хочешь, а?! Даю неделю, понял?! Если не научишься читать, приедешь сюда и сядешь на пресс-хату. Пусть тебе глиномесы жерло прочистят. Я слыхал, что петухи способны к гуманитарным наукам, вмиг Пушкиным
Миша принял листок от кавказца и стал читать собственное сочинение.
Осознав себя, Вселенная столкнулась с отсутствием собственного смысла. Она была всем сущим, бесконечно пустой и полной, вольной быть чем угодно. Она знала обо всём, ей ничто не угрожало, и ей ничего не хотелось. Перелопачивая огромные массы пространства и времени, она маялась в невыносимой, подлинно вселенской тоске, создавая вещи, в которых так же, как и в ней, не было смысла.
Продолжалось это до тех пор, пока в порыве гуманности, порождённом логикой, Вселенная создала разумную жизнь, наделила её своим сознанием, но сумела оградить от собственной бессмысленности, подарив ей благо нужды. Живые существа обрели ежесекундные потребности в безопасности, пище и познании.
Важно понимать, что акт творения заключался не в создании жизни из ничего, а в разделении сознания Вселенной между всеми живыми существами так, что никто из них теперь не знал всего, как прежде знала Она.
С тех пор Вселенная стала Творцом, чей смысл заключался в поддержании жизни. Всё сущее закольцевалось и обрело суть бытия.
Этот глобальный процесс продолжается по сей день. Каких-либо изменений в нём не предвидится, поэтому в данной истории можно ставить точку. Осталось лишь обозначить вытекающие из неё предостережения. А именно: живым существам не рекомендуется впадать в парапсихологию, радикально бороться с желаниями и останавливать «внутренний диалог». Эти практики не приводят к счастью, а обещанная ими свобода – миф. Смысл – первоочередной спутник сознания, поэтому скрыться от него невозможно.
И последнее. Если вам надоела жизнь, не вините Вселенную за то, что обременила вас сознанием. Дело в том, что вы и есть Вселенная, и всегда ею были, и поэтому интуитивно чувствуете пагубность тоски и величие стремления, во всём его удивительном разнообразии. Каждый, кто, несмотря на всё, находит смысл для себя, находит его и для всей Вселенной.
Отдельные части эссе по-разному влияли на круглую физиономию шефа. Вначале она одобрительно кивала, потом смешливо фыркала, а под самый конец негодующе шаталась из стороны в сторону, едва сдерживаясь, чтобы не выпустить из себя цепочку ругательных слов.
Когда Миша закончил, шеф приступил к своеобразному рецензированию:
– Значит, смотри. Начал хорошо: есть Вселенная, непонятно откуда взявшаяся, бедная, несчастная. И вдруг, по доброте душевной, она дарит людям наивысшее из возможных благ – мать его, потребности. Правильно?
– Не совсем, – ответил Миша, – не только людям, но всему…
– Правильно?!
– Правильно.
– Отлично! Верняк! Больше нам ничего не надо. Пляшем от того, что потребности – наше
После этих слов Миша плавно изменил уже успевшее у него сложиться мнение о шефе. Тот вроде оказался не дураком, отчего аспиранту стало легче. Умные люди его ещё никогда не били, а вот дураки – случалось.
Далее шеф говорил только с гопниками:
– Значит, так. На днях повезёте пацана к Профессору, пусть вводит его в курс дела. Потом премируете, подыщете ему хату. Мордашка у него смазливая, будем делать из него супергероя, пусть по всем углам отсвечивает с нашей темой. Параллельно запускаем движения в вашем интернете. Через две недели отчитаетесь.
На этом аудиенция резко оборвалась, шеф встал, постучал в дверь, после чего покинул комнату в сопровождении людей в форме, а Мишу вместе с изрядно вспотевшими гопниками вывели за территорию колонии. На обратном пути аспирант успел заметить, что белая рентгеновская установка куда-то исчезла.
Уже сидя в авто, Миша решился задать несколько вопросов.
– Кто ваш шеф?
– Неважно! Будет надо, узнаешь, – неожиданно ощетинившись, ответил Лысый. Говорил он грубо, но без прежнего пренебрежения, и как будто даже в чем-то опасался Мишу.
– Он сидит? – спросил Миша.
– Сидит, – ответил Лысый.
– А за что?
– За всё и всех.
– В смысле, за всех?
– В прямом! Поверь, ты тупые вопросы задаёшь. Я не знаю, кто ты вообще такой, и пока мне не будет велено, я тебе ничего не скажу.
Обратно Мишу привезли прямо к общежитию. Он хотел выйти раньше, где-то у метро, чтобы никто не видел его вылезающим из смехотворной бэхи «акулы», но Лысый сказал, что сделает так, как было поручено, – отвезёт туда, откуда взял.
В самый последний момент Лысый предупредил Мишу, чтобы тот никому не рассказывал о произошедшем. Миша и сам это понял – так же, как понял, что ему всё равно никто бы не поверил. За его возвращением наблюдала, по меньшей мере, пара десятков студентов, и подробности разошлись по всему общежитию. Так Миша впервые стал объектом обсуждения в столь широком кругу.
3.
На протяжении двух дней после возвращения из колонии новые знакомые Мишу не беспокоили. Он не спешил тратить заработанные средства и продолжал жить так же скромно, как прежде.
Деньги с карточки он снял и незатейливо спрятал под матрас. Всякий раз, когда сосед по комнате отпускал при нём трафаретные колкости про арестантское уважение и братское тепло, намекая на дряхлый BMW и подвозивших его гопников, Миша вжимался спиной в матрас так сильно, что чувствовал тонкие стопки купюр, разложенные на доске, лежащей поверх панцирной сетки.
Неделю он стойко терпел насмешки коллег и студентов и начал было беспокоиться, что щедрые «начинающие бомжи» про него забыли, когда на его электронную почту пришло письмо с вложенным авиабилетом до Москвы. Ещё через несколько минут сумма на его банковском счёте стала в шесть раз больше, чем после прошлого перевода.