В городе древнем
Шрифт:
Тяготившийся вынужденным из-за болезни бездельем, Степанов вновь взялся за рукопись Владимира Николаевича. Одна глава заинтересовала его особенно, и он прочел ее не отрываясь. Это была «История Федора Алексеевича Семенова и его спор со знаменитым французским астрономом Араго».
Под заголовком нарисованы одноэтажные домики, куры перед ними, облака и птички, как их обычно рисуют дети — галочкой. Под рисунком подпись: «Курск». Рядом набросаны большие дома, Эйфелева башня, парки. Подписано: «Париж».
В
Но наступил год, день и час, и предсказанное затмение началось. Секунда в секунду, как вычислил Семенов! Араго печатно извинился перед курянином, признал свою ошибку.
«Если это мог совершить русский самоучка самостоятельно, без чьей-либо помощи, то что мог бы он совершить, пользуясь поддержкой? — подумал Степанов. — Он и многие другие безвестные русские самородки… Вот теперь в школу на Бережке придут их маленькие наследники, которым даны воля и право стать великими… И кто-нибудь из его учеников — кто знает? — может быть, станет им…»
Так высказанное старым учителем и не раз передуманное его учеником замкнулось на их общем деле — школе.
Вошел Турин:
— Миша, Таня пришла…
— Пожалуйста, попроси…
Таня вошла, бочком села на краешек стула.
— Таня, — начал Степанов, — я думаю, что ты меня поймешь правильно… — и увидел, как насторожилась, широко открыла глаза девушка. — Я договорился, что буду жить в школе.
— На Бережке? — радостно вырвалось у Тани.
— Да… С неделю я еще проваляюсь, и мне нужно будет приносить обеды и завтраки… Или хотя бы одни обеды. Ты можешь это взять на себя?
— Конечно… И завтраки буду носить, и ужины, — охотно согласилась девушка. — А когда я на дежурстве буду, девчата помогут. Я договорюсь…
— Спасибо, Таня. Через неделю, даже дней через пять, думаю, я кончу с этой иждивенческой жизнью.
Степанов стал ее расспрашивать, как живут переселенцы, что в городе, что на Бережке?..
Таня рассказала, что в свободное от дежурств и забот по дому время девушки ходят по землянкам, сарайчикам и читают газеты. Но им задают столько вопросов и порой такие сложные, что они подчас не в состоянии все политически верно объяснить. Не поможет ли он им?
— Пожалуйста… — откликнулся Степанов, — вот поправлюсь…
Боясь вызвать недовольство Турина — опять скажет, клуб в райкоме, — Степанов не стал задерживать Таню, постарался отпустить ее поскорее.
Едва девушка ушла, Турин стал в дверях.
— Миша, не нужно тебе так спешно переезжать и не нужно было просить Таню ни о чем.
— Подожди, подожди… — заволновался Степанов. — Я и мои посетители действительно мешаем здесь! Как же быть?
— Получишь
— Когда?
— Когда закончат его. Через две недели, месяц…
— Ого! А почему не нужно было просить Таню?
— Потому что ты… — Турин затруднялся в выборе слов и сердился.
— Ну, ну! — поторопил его Миша. — Не стесняйся…
— Потому что ты в облаках витаешь, — решился Турин. — Или что-то вроде этого…
— Ты мне лучше уж все объясни…
— Конечно, это чепуха, и не стал бы я никогда говорить, да ты, я вижу, сам об этом никогда не подумаешь…
— О чем?
— Со стороны это может выглядеть не так уж прилично…
— С какой «стороны»? — Степанов начал нервничать, и Турин уже жалел, что затеял разговор, хотя и откладывать его было совершенно, по его мнению, невозможно.
— Я-то знаю, что это вздор. А другие вздором не считают: «Что-то зачастила к нему Таня… Неспроста это…»
— Иван, ты все это всерьез? — Слова Турина казались Степанову чудовищно нелепыми…
— А почему не могут подумать? Что у нас, мужчины перестали быть мужчинами, а женщины — женщинами? — Турин махнул рукой.
— Вот уж какие опасения мне бы не пришли в голову… — раздумывая, проговорил Степанов.
— Тебе многое, Миша, не приходит в голову… — продолжал Турин назидательно.
— Что именно?
— Говорили мы с тобой… Ты — актив, и с местными тебе надо соблюдать дистанцию… Иначе погрязнешь!.. — сказал Турин главное, но, памятуя, что друг все-таки болен, успокоил: — Насчет Тани тебе никто ничего не скажет. Можешь быть совершенно спокоен. Подумать, быть может, подумают, но не скажут…
— Утешил: могу быть подлецом — вслух никто не упрекнет? Давай помолчим, Иван… — Степанов раздраженно схватил голову руками.
Турин хотел что-то ответить, но в окно постучали, и он пошел отпирать дверь.
Степанову сейчас не хотелось ни о чем думать, ни тем более с кем-либо спорить, что-то отстаивать, что-то ниспровергать. Устал… Отключившись от всего, он не сразу понял, что мужчина, впущенный Туриным, спрашивал его.
— Михаил Николаевич? Здесь…
— Волнуемся мы там… Как он?
Турин сказал, что Степанову лучше, скоро подымется, но беспокоить его не надо.
— Да, да, конечно… — почтительным шепотом проговорил вошедший. — Привет ему… Пусть поскорей поправляется…
— Востряков! — узнал Степанов и от неожиданной для самого себя радости почти закричал: — Артем!
Востряков, как был в шапке, с узелком и палкой в руках, толкнул дверь и как-то неловко вошел в маленькую комнатку.
— Друг ты мой! — бросился он к Степанову. — Эх, елки-палки! Поехали бы сейчас к нам! — восклицал он. — А ты вон как…
— Куда ж мне ехать, Востряков… Что у вас в Костерине? Как живешь?
Турин, поняв, что поработать уже не удастся, пошел к Прохорову. Все равно собирался завтра побывать у него.