В этом мире подлунном...
Шрифт:
— Простите меня, повелитель… Вино не просто развязывает язык, оно запутывает ум!
Султан раскрыл тусклые глаза. Снова прикрыл их.
— Нет, ты был прав, Кутлуг-каддам. И если великодушный аллах не пожалеет для меня милости своей, прогонит проклятый мой недуг… я тогда… стану дервишем. Надену на себя рубище, с именем аллаха на устах, пусть в нищенстве, пойду с сумой по миру, славя имя всевышнего, и этим смою все грехи, какие совершил!.. Смыл бы, как ты думаешь?.. — спросил вдруг султан с надрывом. — Кроме создателя всего сущего, нет у меня ни заступника,
С грохотом распахнулась дверь, и в полутемную комнату вбежал главный визирь Али Гариб. Султан растерялся, поник.
— О творец! Что я вижу? — главный визирь схватился за ворот своего чекменя, выглядывавшего из-под богатого халата. — Что случилось! Что с вами, повелитель?
Султан вдруг затрясся всем ослабевшим телом своим, возопил:
— Вон с моих глаз, вон, вон!
Али Гариб упал перед ним на колени, обнял ноги султана:
— Простите преданного раба вашего, покровитель правоверных, солнце нашего неба! Но… умоляю… тише, тише. Одумайтесь. Что будет, если кто-нибудь увидит вас в этом обличье?
— Убирайся вон, дьявол! Ты — дьявол! Дьявол!
— Ладно, хотите меня убить — убейте, но… — Али Гариб вытащил из-за пазухи халата большой красный шелковый пояс, быстро накрыл им лицо султана, оглянулся на дверь, резко крикнул: — Эй, стража!
В комнату вбежали нукеры:
— Взять этого нищего! Связать!.. Так! Теперь несите, бросьте на арбу, повезете за мной! А я сейчас…
Султан раза два дернулся, потом затих, вытянувшись, словно мертвый. Его вынесли — быстро и умело. Али Гариб подошел совсем близко к Маликулу шарабу, задышал в лицо:
— Слушай и навсегда запомни мои слова. Верблюда видел? Нет! Кобылу видел? Нет!.. Если хоть тень чья-нибудь узнает про то, кто здесь был, — шкуру с тебя сдеру и набью соломой, понял?
…Да, сотрясается жизнь в этом султанате! Не дают жить по-людски. Всюду соглядатаи. Всюду насильники. Всюду страх!
— Да, этот преданный друг, — продолжал, будто во сне, Бобо Хурмо, — злодей этот, ел твой хлеб, брал твою соль и плюнул в твою солонку!..
Наверху заскрипела двустворчатая тяжелая дверь, два сарбаза с каменными фонарями в руках закричали:
— Грешный раб Кутлуг-каддам! Выходи! Выходи, да живее!.
Маликул шараб в темноте склонился к лежащему навзничь товарищу по несчастью:
— Прощай! Ежели не удастся снова увидеться, не поминай меня лихом, Бобо Хурмо!
Услышал в ответ взволнованный шепот: «Дай бог, чтоб не постигли тебя страдания, что мне выпали!»
Но когда Маликул шараб шел куда-то по темному узкому проходу, он думал не о близких пытках: «Кто же, кто же тот, кто ест мой хлеб-соль и плюет в мою солонку? Кто же?»
Узкая, словно коридор, комната (сарбазы подвели Маликула шараба к ее дверям: впустил его туда мрачный, козлобородый, палаческого вида воин с
Какая честь впервые выпала ему, Маликулу шарабу: оказаться допрашиваемым не кем-нибудь, а самим главным визирем.
Сам главный визирь почтительно-иронически поклонился приведенному, жестом отослал воина за дверь.
— Почтенному Маликулу шарабу наше уважение, — ухмыльнулся Али Гариб. — Садись-ка на табуретку, Кутлуг-каддам!
— Благодарствую!
Маликул шараб опустился на табуретку, а главный визирь тут же вскочил с места. Заложив руки за спину, прошелся по комнате. Его движения были нервно-резкими, брови нахмурены, а совиные глаза ввалились и покраснели, видимо, от бессонницы.
«Ишь ты как… И ему, оказывается, не сладко. Так зачем взвалил столько тягот на свои плечи этот низенький толстяк? В загоне его полно овец, в казне — золота, в гареме — невольниц. Жил бы в свое удовольствие, блаженствовал бы в цветущем саду!.. Нет, Маликул, не будет этот старый лис лежать без дела! Власть, власть нужна этому дьяволу! Господствовать над людьми, давить их — вот его наслажденье!»
Али Гариб остановился перед узником.
— Грешный раб творца, Кутлуг-каддам! — начал он мягко и вкрадчиво. — Нам известно, что примерно недели три назад в твою питейную тайно явился некий пожилой человек, путешественник, со своим учеником. Кто был сей путешественник и с какой целью он прибыл в нашу благословенную столицу? — вопрос был задан уже с угрозой в голосе.
Я думаю, господин главный визирь, об этом вам известно куда больше, чем вашему покорному слуге.
— Почему?
— Да потому, что этот мошенник тоже находится где-то у вас в зиндане, господин главный визирь!
— Мошенник?
— А кто же, если не мошенник! Этот лжелекарь, оказывается, выдавал себя за почтенного Абу Али Ибн Сину, грабил доверчивых, недужных, господин мой.
Али Гариб сморщился, как человек, неожиданно раскусивший нечто горькое.
— Так… А как ты узнал, что он… не настоящий Ибн Сина?
— По его поведению, не соответствующему громкому имени. По выходкам, не приличествующим ученому, но подходящим… пьянице запойному, господин мой.
— «Приличествует… не приличествует»! — неприязненно передразнил Маликула главный визирь. — Кто тебе сказал, что достопочтенный Ибн Сина ангел?
— Не ангел, но…
— Изображение великого целителя видел? То, что сделано прославленным художником и ученым Абу Насром Арраком?
— Видел, господин главный визирь!
— Ну и что? Похож твой путешественник на изображенного?