В донесениях не сообщалось...
Шрифт:
Выскочили на открытое место. И тут же вокруг моей машины стали рваться мины. Изо всех сил я давил на педаль газа. Мины порой ложились совсем рядом. Скорость держал под восемьдесят, но казалось, что машина движется очень медленно и что мы прекрасная добыча для немецких минометчиков, которую они уже не упустят. Мчавшаяся впереди машина Гавриленко засыпала мое лобовое стекло снежной пылью. Иногда я все же не успевал выворачивать, передние колеса натыкались на берег, и машину подбрасывало так, что я не только головой, но и спиной бился о потолок кабины. Мы мчались и мчались, и конца этой гонке,
Я разогнал свою машину так, что вскоре обогнал Гавриленко. Въехал в лесок, затормозил. Стал поджидать его. Мне было хорошо видно, как Гавриленко мчится по ледяной извилистой дороге и его преследуют разрывы мин. Теперь весь огонь они сосредоточили на нем.
Но и напарника моего они не достали. Гавриленко подъехал ко мне, затормозил. Лобовое стекло его машины было пробито осколком. Осколок прошел между Гавриленко и лейтенантом и застрял в спинке сиденья. Часть правого борта была расщеплена, а задний тащился на одной петле. Тент тоже наполовину сорвало, он держался на передних стойках и тащился сзади по льду. Раненые, лежавшие в кузове, почти все были переранены вторично. Мы начали перевязывать их, чтобы не истекли кровью. Мои раненые были все целы. Машина тоже почти не пострадала. Был только пробит в одном месте капот и осколком оторвало переходную коробку проводов катушки зажигания. К счастью, провода оказались неповрежденными. Заглохни я в поле, страшно подумать, что было бы со мной и ранеными.
Раненых мы привезли в Тулу и сдали по назначению.
Мне еще раз пришлось возить снаряды в Струково, а обратно — раненых. Но уже в дороге нас так прицельно не обстреливали. В тот же день я узнал, что тяжело ранен бывший мой командир 8-й роты лейтенант Сосункевич. Уже будучи раненым, он несколько часов руководил боем и не покинул своего окопа, пока окончательно не стало ясно, что немцы отступили от Струкова.
После освобождения Косой Горы разведка донесла, что немцы готовятся поджечь Ясную Поляну — усадьбу Льва Николаевича Толстого.
Чтобы не вести боя в Ясной Поляне и сохранить ее для потомков, командование нашей 50-й армии решило обойти ее с флангов танковыми частями. Справа наступал отряд в составе 32-й танковой бригады и 124-го танкового полка. Слева действовала 112-я танковая дивизия, поддержанная, кроме того, двумя артиллерийскими батареями 447-го корпуса, двумя батареями 732-го зенитно-артиллерийского полка, 37-м батальоном гвардейских минометов и бронепоездом № 16. Обо всем этом я вычитал потом в мемуарах моих генералов.
Сопровождать, то есть везти снаряды для полковой батареи и минометчиков нашего стрелкового полка направлены были на одной машине ГАЗ-АА я, а на другой — рядовой Шабалаев, призванный из Улан-Удэ. Согласно инструкции, мы вместе с полком должны были скрытно пройти по лесным дорогам в расположение немцев. Полк должен был поддерживать атаку танков 112-й танковой дивизии.
В тот день, помню, до полудня шел небольшой снег. В полдень снегопад усилился, подул ветер, началась метель. Пробирались мы разными лесными дорогами. Потом выбрались на один большак. Ехали мимо сожженных деревень. Отступая, немцы сожгли все, что только можно
Вскоре выехали на большак. Дорога была занесена. Машины стали буксовать. И тут начался обстрел. Снаряды рвались совсем рядом. Но это продолжалось недолго. Через минуту-другую все стихло. Мы часто снимали с себя шинели и бросали их под колеса. Затем, когда машины выскакивали из снежных заносов, отряхивали свои шинели и надевали их. Постепенно шинели одеревенели, заледенели.
Стрелковые части ушли от нас далеко вперед, и, когда я в очередной раз вызволил машину из кювета и вырулил на дорогу, увидел, что идущая впереди машина Шабалаева исчезла. Я взял винтовку и пошел вперед проверить дорогу. Оказывается, головная машина застряла в кювете в 400–500 метрах впереди. Пока мы ее вытаскивали, совсем рассвело.
Вскоре мы узнали, что немцы в Ясной Поляне все же не приняли боя, отступили. Мы стали догонять свой 112-й стрелковый полк, который был уже в районе Воскресенска.
Я был фронтовым шофером. В боях под Серпуховом, под Каширой, под Тулой и Калугой врукопашную не ходил, из винтовки даже не стрелял. Не привелось. Но мне приходилось выполнять непростые задания. И я выполнял приказы своих командиров в опасных условиях. Я рад, что свой долг выполнил честно. В окончательной победе над немецким фашизмом есть доля и моей войны.
— Это село мне запомнилось особо. Слизнево. Под Наро-Фоминском. Здесь погиб мой друг Вася Ковалев. Пулеметчик, командир пулеметного расчета.
А было как…
Мы не раз уже атаковали Слизнево. 33-я армия, как и все армии Западного фронта, начала наступление. Декабрь. И вот к нам в помощь подвели курсантов офицерского училища из Моршанска. Все рослые красавцы. С винтовками.
Штыки примкнуты, блестят на солнце. Подошли и говорят: «Мы их сейчас из этой деревни штыками выгоним». И как пошли…
Надо было преодолеть лощину. Там, за лощиной, уже начинались огороды. За огородами дворы. И вот в этой лощине столько полегло курсантов, что весь снег казался красным. Мы, остатки 1138-го стрелкового полка 338-й дивизии, поднялись вместе с курсантами. Мы успели перебежать лощину. Все же опыт кое-какой уже был. Мы уже не раз бегали через эту проклятую лощину туда-сюда под немецкими пулями. Залегли на той стороне под обрывом. Тут уже он нас пулеметами не достает. Но носа высунуть нельзя — сплошная стена огня. Вот это они умели создавать.
В это время расчетам станковых пулеметов было приказано выдвинуться вперед, на фланги, и, когда полк и курсанты поднимутся, поддерживать нас своим огнем.
Командиры подали команду. Мы поднялись. «Максимы» поддержки заработали. Хорошо били, длинными очередями. Но пробежали мы вперед недалеко. Разом, как по команде, шарахнули по нашей цепи и их пулеметы. Тут сразу — кто ранен, кто убит, а кто, счастливый, залег. Залег и я. Стали отползать назад. Раненых потащили. За убитыми прячемся. Примерно прикинешь, откуда пули летят в твою сторону, отползешь, чтобы убитый тебя от этой трассы прикрывал, и — ходу на пузе. Немцы начали кидать мины. Тут и вовсе лихо стало. Доползли до лощины — и бегом к своей траншее.