Шрифт:
Annotation
По старой городской легенде
Марита
Марита
Узелки
Однажды
собрался он побывать в Петербурге.
Зачем это ему понадобилось - не объяснил.
Подходил он несколько раз к Северной столице, а войти не мог.
– Что же тебе помешало?
– - поинтересовался я.
- Этот "узелок-лабиринт" чужой для меня.
Не захотел впускать в свои чертоги, - загадочно ответил Никита.
– Запутанный город. Много злых сил сплелось в том "узелке".
- Да что у него общего с лабиринтом?
– удивился я.
– Прямые линии кварталов, улиц, проспектов...
– Все равно запутанный, - упрямо стоял на своем Никита.
– На утонувших и ушедших под землю лабиринтах он стоит,
на "узелках" из останков человеческих,
загубленные души и замутнё нные помыслы по его улицам витают...
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ ~~~~~~~~~~~~~~~~
Блаженный имел своё объяснение происхождения лабиринта,
отличавшееся от того, что мне удалось прочитать.
Он
огонь с водой, свет с темнотой, живых с м ё ртвыми.
По словам Никиты, построено их было "великое множество"
и не кем-нибудь, а именно "потомками заборейцев".
И якобы каждый род, каждая семья этого исчезнувшего народа
создавала свой лабиринт.
(В.Н .Бурлак, "Хождение к морям студё ным")
Красного было нестерпимо много. Обжигающе-яркий, режущий глаз - красный плыл в облаках крыльями кумачей, латунными звездами комсомольских значков вспыхивал и гас на ветру, плясал в огоньках папирос, юркий, как черт, с дымчато-сизым хвостом колечком.
Эх, яблочко,
Да цвета ясного,
Бей слева белого,
Да справа красного!
Степанченко Николай Иваныч, петроградский рабочий, убеждённый большевик, член РКП(б) с 1918-го, последние две недели ненавидел красный от всей души. С соленым привкусом крови во рту, с головными болями, разрывающими затылок, точно шрапнель, в странных, полубредовых снах - красный не оставлял его с того самого дня, как они начали рыть эту чёртову траншею вдоль Обводного, от Волковки к Боровому мосту.
Новая теплотрасса была нужна, как воздух - заводам Обводного, с трудом восстанавливающимся после разрухи, рабочим Обводного, уставшим отапливать жилье "буржуйками"-древожорами. Шёл третий год НЭПа, сытого, краснознамённого НЭПа, витрины Елисеевского ломились от сёмги, лотошники на Невском разносили мороженое и пирожки, в фабричной лавке на прошлой неделе давали сукно, тёплой, как валенок, овечьей шерсти, Степанченко взял два отреза - на зимнее пальто к наступающим холодам. НЭП-червонец, круглый, как самовар, красный НЭП, НЭП накормит, НЭП отогреет...
Чёртов красный.
– Степанченко, опять набрался с утра? Стыдно, товарищ! Бригада из-за тебя отстаёт, премии лишимся. И не надо опять мне врать, путаницу плести про "я болею", да "я ни в одном глазу". Вижу я, как ты "болеешь"!
Степанченко смотрел в лицо бригадиру - и видел серым, обточенным волнами камнем заломленную фуражку, и губы, прыгающие ошмётками красного, и бледный папиросный дым, щедро впитывающийся в мокрый, дождевой воздух Обводного, и всё, что хотелось Степанченко - сорваться и заорать: "Да мать вашу так, контра недобитая! Опять командовать вылезли, клопы подматрасные?! Опять кровушки нашей жрать?!" И он держался, малодушничал, думал о тёплой шерсти и пирожках, о клюквенно-красной наливке, коей он безуспешно пытался глушить кошмары и головную боль... и мутных, как вязкое болото, зеленовато-серых волнах Обводного, лениво плещущихся о гранитный парапет.