Увядание

Жду. Мы так долго находимся в темноте, что уже не в состоянии различать грань между сном и явью. Спим, сбившись в кучу, как крысы, всматриваемся в темноту и видим сны, наполненные мерным покачиванием.

Я точно знаю, когда кто-то из нас ломается – по звукам бьющегося о пол тела и крикам, которые металлическим звоном отдаются в ушах. Никто даже не шевелится. Мы уже давно не пытаемся разговаривать, лишь еще глубже погружаемся в окружающий мрак.

Открываются двери.

Свет

нас страшит. Он подобен солнечному пятну, к которому стремится младенец в момент рождения, и одновременно ослепительному сиянию на выходе из тоннеля, куда человек попадает после смерти. Как и другие напуганные девушки, я кутаюсь в одеяла, не желая быть частью начала или конца.

Выходим, слегка пошатываясь, неуверенно переставляя ноги: мы разучились ходить. Сколько дней или, может, часов прошло? Над нашими головами простирается огромное открытое небо.

Встаю в ряд к другим девушкам, мужчины в серых шинелях нас пристально изучают.

Я понимаю, что происходит. Там, откуда я родом, девушки пропадают уже давно. Они словно испаряются, кто из собственной постели, кто с обочин дорог. То же случилось и с моей соседкой. Ее семья после этого как сквозь землю провалилась. Все они куда-то переехали: то ли пытались ее разыскать, то ли осознали, что она больше не вернется.

Теперь моя очередь. Да, девушки исчезают, но что происходит с ними потом? Их отбраковывают и убивают? Продают в сексуальное рабство? Сценарий вполне вероятный. Правда, остается еще одна, последняя возможность: стать невестой. Я видела их по телевизору, прекрасных, юных и очень грустных невест рука об руку с состоятельными мужчинами, которые скоро достигнут своего предельного возраста – двадцати пяти лет.

Остальные девушки так никогда и не попадут на телевизионный экран. Тех, кто не прошел проверку, отправят работать в район красных фонарей. Тела одних, полуразложившиеся, опаляемые безжалостными лучами солнца, будут обнаруживать прямо на обочинах дорог; у Сборщиков найдутся дела поважнее, чем разбираться с ними. Другие бесследно исчезнут, и семьям этих бедняжек останется только гадать о том, как сложилась их судьба.

Девушек забирают, когда им исполняется лет тринадцать и они вступают в детородный возраст. Из-за вируса ни одна из женщин моего поколения не доживает и до двадцати.

Нам измеряют обхват бедер, чтобы понять, насколько мы сильны, заглядывают в рот, чтобы определить состояние здоровья. Одну из девушек тошнит. Наверное, ту, что кричала. Она вытирает рот. Ее трясет от ужаса. Я стою неподвижно, даже не смотрю в ее сторону, не хочу, чтобы меня заметили.

Находясь в окружении живых мертвецов, явственно чувствую, как во мне пульсирует жизнь. Их сердца едва бьются, мое же бешено колотится. Долгая поездка в кромешной тьме нас объединила. Мы слились в единое безымянное существо, попавшее в невообразимый ад. Я не хочу выделяться! Не хочу выделяться!

Бесполезно. Меня

заметили. Незнакомый мужчина неторопливо двигается вдоль шеренги. Он не выказывает никаких эмоций, когда мужчины в серых шинелях грубо осматривают нас. У него задумчивый и одновременно довольный вид.

Взгляд его притягательных зеленых глаз встречается с моим. Он улыбается. Золотой отблеск его коронок говорит о достатке. Странно, он слишком молод для того, чтобы иметь серьезные проблемы с зубами. Он не сбавляет шаг. Увлеченно изучаю собственные туфли. Идиотка! Мне не следовало поднимать глаз. Их необычный цвет – это первое, что во мне замечают.

Он что-то говорит серым шинелям. Они смотрят на нас и, видимо, приходят к согласию. Бросив взгляд в мою сторону, мужчина с золотыми коронками еще раз улыбается и садится в машину. Она резко, выплевывая гравий из-под колес, сдает назад, в направлении дороги, и уезжает.

Ту бедняжку, которую вырвало, отводят обратно в фургон, ее и еще десяток других конвоирует один из серых шинелей. От стройной шеренги нас осталось всего трое. Мы стоим поодаль друг от друга. Шинели опять переговариваются.

– Шагайте! – приказывают они, и мы подчиняемся.

Идти нам некуда, кроме как к распахнутой двери лимузина, припаркованного на гравии. Мы находимся в стороне от проезжих дорог, где-то неподалеку от шоссе. До нас доносится гул машин. Далеко, в пурпурной дымке, зажигаются огни ночного города. Я не знаю даже нашего приблизительного месторасположения: эта пустынная дорога совсем не похожа на шумные улицы моего родного города.

Мы шагаем. Две другие девушки идут передо мной. Залезаю в лимузин последней. От водителя нас отделяет тонированное стекло. За секунду до того, как захлопывается дверца машины, из фургона, в который собрали всех не прошедших отбор, доносится какой-то звук.

Я понимаю, что это первый из десяти выстрелов.

Просыпаюсь на атласных простынях. Меня мутит, все тело покрыто горячим потом. Сознание немного проясняется. Подтянувшись к краю кровати, свешиваюсь вниз головой. Меня выворачивает прямо на роскошный красный ковер. Я все еще давлюсь и отплевываюсь, когда замечаю, что кто-то уже очищает ковер тряпочкой для мытья посуды.

– На всех усыпляющий газ действует по-разному, – тихо говорит он.

– Усыпляющий газ? – бормочу я и нечаянно брызгаю слюной.

Хочу утереть рот белым кружевным рукавом своей сорочки, но он протягивает мне тканевую салфетку – такого же сочного красного цвета, как и ковер.

– Его пускают в салон через специальные отверстия, – объясняет он. – Чтобы вы не смогли понять, куда вас везут.

Вспоминаю о прозрачной перегородке, отделявшей нас от водителя. Она, как я теперь понимаю, воздухонепроницаема. Смутно вспоминаю свист, с которым воздух выходил из вентиляционных отверстий в корпусе автомобиля.