Утросклон
Шрифт:
Старуха терпеливо слушала и придерживала зверя, который настойчиво тянулся к чужому человеку.
– ...и вот я вижу, что не один. Для меня сейчас каждый, кто идет из Ройстона, - друг...
Вез передышки говорил Монк и верил каждому своему слову. В нем просыпалась забьпая тревога, боль об утраченном и несбывшемся в жизни, о счастливой и неоткрытой стране. Только теперь Монк так остро ощутил, как не хватает ему этого маленького, потерянного где-то в мире островка счастья.
– Ты так спешил из города, будто за тобой гнались...
– Чем быстрее,
– Куда же твой путь?
– Не знаю, едем куда-нибудь!
Синявка уже не так холодно смотрела на Монка.
Даже с интересом. Этот человек в щегольском костюме, с холеным подбородком и отчаянной тоской в глазах на самом деле походил на неудачника.
– Меня считают сумасшедшей, - негромко сказала старуха.
– Ты один из немногих людей, которые не гнушались со мной говорить, и первый, кто предлагает мне помощь. Ты увидел во мне попутчика, хорошо... Остальные спрашивали, насмехались, грубили, в лучшем случае - просили.
– Поверьте, я от чистого сердца...
– смешался Монк.
– Ты, наверное, знаешь, почему меня считают сумасшедшей? Тихо! обернулась она к зверю.
– Не волнуйся... Я называю себя Судьбой...
– Я знаю, я не верю...
Старуха неожиданно звонко рассмеялась:
– И ты не веришь, что я неприкаянная Судьба?
– Вовсе нет, я хочу сказать, что никакой судьбы нет. Как в это поверить, если вся моя жизнь серая и скучная, как дождливый рассвет?
Старуха рассмеялась еще звонче.
– Ты предлагаешь мне быть твоею спутницей? Хорошо. Но что подумают о тебе люди, когда увидят тебя рядом со мной и вот с ним?
– кивнула Синявка на зверя.
– Как меня может волновать мнение людей, если я их всех не принимаю тупых и ленивых, довольных и забитых, а самое страшное - равнодушных. Я пробовал жить с ними - и вот бегу из страха, что у меня нет сил восстать против них. Я хочу быть собой и только собой...
Монк не на шутку разгорячился и всей своей кожей почувствовал лютую ненависть к Крокену, Стиполу - всем, кто навязал ему свои вкусы, свой образ жизни - пустое времяпровождение. Потаенная злоба на свою неудавшуюся жизнь вылезала сейчас из него, как змея из старой шкуры. Он готов был разнести в пух и прах владельца плавучего ресторана. В нем вновь проснулся Монк, молодой, беспечный и сильный...
– Хорошо, пойдем вместе, - твердо сказала старуха.
– Только оставь свою машину. Ты же сам говоришь, что не знаешь, куда идти. Значит, нечего и спешить.
Монк безропотно пошел вслед за старухой. Тьма еще гуще нависла над землей, и только луч невыключенных фар высвечивал на дороге фигуры трех путников.
XXI
Долго шли молча. Перевалили через холм, и из долины по-ночному свежо пахнуло сыростью ручья и еловой хвоей. Монк снял пиджак и протянул Синявке.
Старуха остановилась, и Монку показалось, что она улыбается.
– Мне ничего не надо. Не надо, - отказалась она.
– Теперь мне ничего не надо.
– Но ваша одежда совсем худая. Так зябко...
– Мне хорошо. Когда я, неприкаянная
Монку сделалось жарко. Волнуясь, он стал комкать пиджак, не зная, куда его девать.
– Вы моя судьба?
– прошептал он.
– Но почему?
– Я знаю, - уверенно сказала старуха и ласково потрепала загривок зверя.
– Человек, который вот так, внезапно, может бежать из дома, бросить все... С открытой душой подойти к двум нелепым существам на пустынной дороге... Путь мой долгий, но я еще не встречала никого, кто бы поступал вопреки здравому смыслу. Ты живешь, следуя движениям своей души. Я нашла, дождалась тебя...
Старуха погладила зверя и ласково сообщила ему:
– Ну вот, теперь в ты попадешь в Утросклон.
Она подняла глаза на Монка, остановилась и торжественно объявила:
– Я - твоя судьба и хочу, чтобы ты стал счастливым. Скоро вы попадете в чудесную страну Утросклон. Там вам будет хорошо. Путь туда открыт только тому, кто сохранил свое первозданное естество, кто ни разу не изменил себе ни в чем, кто стремился делать только благо, а значит, заслужил такую жизнь, какой достоин и какой нет на этой грешной земле. Идемте смело.
Они вновь вошли в лес, теперь глухой и угрюмый, и осторожно ступали по тропе, перепоясанной корневищами. Впереди, за вершинами елей, что чернели невдалеке на фоне фиолетового неба, приглушенно шумела Чистая река. Монк шел за зверем и старухой и отчего-то вдруг вспомнил о брошенной машине, которая словно обиженный светлячок осталась далеко позади, на дороге, и светила ему вслед, как бы маня назад к теплому дому, к роскоши, к беззаботной череде дней. Монк подумал, что надо бы сказать старухе, что он не тот, за кого она его принимает, что не сумел сохранить себя и что недавно он смеялся над ней, Синявкой, вместе с пошлыми, не нужными ему людьми.
Но Утросклон был совсем рядом, почти осязаем, и Монк заставил себя молчать.
"Что такое?
– тут же возмутился он про себя.
– Разве я изменился? Да нет же, нет, просто живу немного не так, а в целом я такой, какой был..." С каждым шагом шум реки нарастал. Вскоре меж" ду стволов заблестела вода. Они вышли на отлогий песчаный берег, где река двумя рукавами расходилась, огибая безлесый остров. Старуха подошла к самой воде. Мимо мчалась большая река, такая вечная и неизменная, и в то же время непохожая каждый миг.
– Вот дорога в Утросклон, - промолвила старуха.
Монк с беспокойством смотрел на черный, сверкающий под луной поток. Там, где основное русло реки огибало справа остров, большая вода мчалась стремительной гладкой струей. Левый же рукав был узкий, нашпигованный массивными камнями. Вода здесь, бешеная от бурунов, играючи ворочала валуны, и они, словно гигантские жернова, перемалывали мелкие камни, обломки деревьев - все, что попадало в пенную, сумасшедшую струю.
– Вы сядете на плот и поплывете туда, - показала старуха на эту бешеную круговерть.