Чтение онлайн

Я стараюсь подвигать левой рукой, у меня ничего не получается. Пауза, стоп-кадр, рука даже не дрожит. Я не чувствую руку, не чувствую пульса, не чувствую ладони, не чувствую пальцев, не чувствую их подушечек: полная потеря чувствительности.

Доктор Самуэльсон опять улыбается, я бы с удовольствием запустил в него подушкой своей здоровой рукой. Улыбка – плохая новость, с рассчитанным и продуманным эффектом. Улыбка – профессиональная, врачебная – так мне кажется.

– Ты хорошо потрудился, Уто, – говорит он. –

Перерезал мышцу, нерв и часть кости, к счастью, бензопила вовремя остановилась, а то бы ты просто отпилил себе половину руки.

– И что теперь? – спрашиваю я его, раздражаясь оттого, что он зовет меня по имени.

– Теперь ты должен отдыхать, – говорит Самуэльсон. – И благодарить Бога, что рука цела.

– Но я смогу ею пользоваться? – спрашиваю я и вновь ощущаю отчаянное биение сердца, как у затравленного кролика, оно словно пытается выскочить наружу, но я загоняю его обратно.

– Там будет видно, – говорит Самуэльсон. – Пока я не могу сказать ничего определенного.

– И все же? – настаиваю я довольно грубо.

– Ее придется разрабатывать, – говорит он. – Упражнения на снарядах, физиотерапия, йонофорез.

Тон опытного политика, тон профессионального вруна: он двигается и говорит нарочито медленно, опять же для того, чтобы не выглядеть слишком юным. Возможно, он даже красится в седой цвет, я почти в этом уверен.

– И что тогда? – спрашиваю я.

– Можно добиться потрясающих результатов, – говорит Самуэльсон, – если проявить терпение. Но не стоит надеяться на чудо. Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь играть на фортепьяно, по крайней мере левой рукой. – Он смотрит на Марианну, которая, видимо, все рассказала ему про меня. – Чувствительность в ладони и в руке до локтя вряд ли восстановится, хотя со временем двигать рукой ты, скорее всего, сможешь.

– Потеря чувствительности? – говорю я, уже лучше владея своим голосом.

Самуэльсон смотрит на меня, решая, до какой степени может быть со мной откровенным, наконец кивает головой.

– Боюсь, что да, – подтверждает он.

– Отлично, – говорю я. Голос ровный, лицо спокойное, глаза моргают в правильном ритме. Я спрашиваю себя, нормально ли чувствовать себя актером на сцене даже в подобный момент, когда ты только что осознал, что наиглупейшим образом потерял руку, и на самом деле должен вопить от ужаса и злобы?

Марианна и медсестра в восхищении, в лице Витторио, стоящего спиной к стене, не дрогнул ни единый мускул. Доктор Самуэльсон в растерянности, он не очень понимает, с кем имеет дело.

– Постарайся отдохнуть, Уто, – говорит он. – Увидимся завтра. – Он прощается со всеми и выходит в сопровождении ассистентки, которая дожидалась его у двери.

Марианна подходит поправить мне подушки. Витторио смотрит на меня с расстояния в несколько метров, потом решается подойти, дотрагивается до моего здорового

плеча.

– Мне жаль, – говорит он.

По-моему, он продолжает кипеть от злобы и с трудом маскирует ее словами; возможно, он поколотил бы меня, если бы мог.

Его жена не смотрит на него, она смотрит только на меня.

На цыпочках входят Нина и Джеф-Джузеппе, бледные и растерянные. Останавливаются посреди комнаты, кивками приветствуют меня, спрашивают:

– Как ты?

Я делаю едва заметный жест здоровой рукой, едва шевелю губами, хотя вполне могу говорить. Смотрю на Нину, ставшую наконец пухленькой, вспоминаю, как обнимал ее в лесу и в кухне и что чувствовали тогда мои ладони.

Она смотрит на меня с расстояния в несколько метров, как молодое встревоженное животное, но не решается что-нибудь сказать. Поворачивается к Джефу-Джузеппе, глаза у обоих наполняются слезами.

– Давайте не драматизировать, – говорю я. – Пожалуйста. – Тон у меня гораздо более мелодраматичный, чем я бы того хотел. Улыбаюсь, приосаниваюсь. Думаю: какая горькая ирония! Потерять руку ради того, чтобы бледная женщина, одетая, как монашенка, могла запихнуть в свою печь как можно больше дров и потом изнемогать от жары, словно она в тропиках.

Но, в общем, что-то в этом все-таки есть, мне даже нравится, и убиваться я не собираюсь, а если взглянуть на меня со стороны, то выгляжу я совсем даже неплохо. Видимо, меня так накачали успокаивающими и обезболивающими, что мне на самом деле все стало до лампочки.

МАРИАННА: Зачем ты заставил его пилить?

ВИТТОРИО: Он сам захотел.

МАРИАННА: Ты не должен был.

ВИТТОРИО: Он настаивал. Он вырвал пилу у меня из рук.

МАРИАННА: Ты не должен был уступать.

ВИТТОРИО: И теперь ты считаешь меня виноватым?

МАРИАННА: Ты и виноват.

ВИТТОРИО: Я только предложил ему поехать со мной и помочь.

МАРИАННА: Такой замечательный пианист. Играть он больше не сможет.

ВИТТОРИО: Перестань смотреть на меня так, словно все это моя вина.

МАРИАННА: Это и есть твоя вина.

ВИТТОРИО: Вот как? Может, я нарочно все это подстроил?

МАРИАННА: Ты так озлоблен против него.

ВИТТОРИО: Как ты думаешь, почему?

МАРИАННА: Наверно, потому что он такой молодой, чистый и впечатлительный.

ВИТТОРИО: Бедняжка!

МАРИАННА: И ему так много дано от природы.

ВИТТОРИО: А я старый, грешный, бесчувственный, и мне ничего не дано от природы.

МАРИАННА: Уверена, ты возненавидел его сразу.

ВИТТОРИО: Откуда ты знаешь?

МАРИАННА: Догадалась. Не такая уж я дура.

ВИТТОРИО: Ах вот как? И как же ты догадалась?

МАРИАННА: Ты так себя вел.

ВИТТОРИО: Когда?

МАРИАННА: Все время.