Утес – 5000

В первые летние дни Кузьму стал будить далёкий поезд, ходящий по краю города. Он курсировал в необжитой стороне за автобусным парком по регулярной надобности ещё с давних времён. Но теперь в микрорайоне совсем не осталось бодрых людей, способных по утрам своей громкой жизнью заслонить от Кузьмы далёкий железнодорожный звук, поэтому факт движения длинного механизма беспрепятственно долетал до его спящей головы через мембраны оконных стёкол и вместе с косыми лучами восходящего солнца прогонял из неё остатки ночных переживаний.

Кузьма не чувствовал от такой принудительной побудки большого неудовольствия. Напротив, это был тот самый трудовой перестук, что

давным-давно в такие же летние дни будил его, когда он существовал на этой жилплощади младшим школьником при взрослых родителях. Просыпаясь в ту пору по привычке раньше старших, первым делом он слышал в утренней советской тиши этот невидимый неостановимый поезд, а только потом сознавал, что за закрытыми глазами его ждут лето, каникулы, велик и никакой домашки. Простое счастье ребёнка сразу и целиком загоралось в нём на всё оставшееся время дня. Он вскакивал с кровати и бежал в другую комнату на балкон, чтобы воочию убедиться в наличности всех нужных вещей мира и тем самым получить надёжное доказательство происходящего удовольствия.

Вот и теперь по утрам, ещё не открыв глаз, какое-то малое время Кузьме случалось опять забыться бесхитростной детской душой, не пачкаясь той тяжёлой маятой о будущной грусти, что поджидает из беспамятства сна любую пожившую личность.

В это утро, чуть заслышав металлическое эхо путейского хода, Кузьме снова удалось временно ухватить в голове память о счастливом летнем ребёнке, которым он когда-то был. С лёгким сердцем Кузьма встал с кровати, прошёл в зал и вышел на балкон. Тёплая пора природы ждала его там в полном присутствии, тем самым продлевая приятную фантазию детской простоты окружающей жизни.

Кузьма сладко потянулся, глубоко вдохнул ноздрями, зевнул и сказал:

– Здравствуй, Господи.

Стоящий к нему спиной Бог ничего не ответил.

Однако Кузьма вполне сознавал, что мог просто-напросто не услышать ответных слов Всевышнего, потому как тот был весьма громаден. По большому счёту, с балкона пятого этажа Кузьма мог обозревать перед собой только часть его продолговато нависающей пятки. Гигантская ступня Господа раздавила половину дома №27 впереди через двор, весь дом №25, детский садик и далее сотни других строений, пешеходно знакомых Кузьме в силу долгого проживания в этом районе Хабаровска, называемом Южаха. По его подсчётам, пальцы ног Бога находились где-то впритык к берегу Амура километра за три-четыре отсюда. А если задрать голову, то в исчезающей дали можно было угадать часть божественной безволосой голени.

В силу такой габаритной высоты погодные ветры вполне могли унести слова Бога в непредназначенное место, помешав им спуститься к вежливому горожанину всевышним ответом. Но Кузьму такой расклад отнюдь не огорчал. Он знал, что Бог о нём в курсах.

– Здаров, Степаныч, – проговорили снизу.

Перед подъездом на тротуаре стоял с метлой бывший начальник ТСЖ, которого все в округе звали Чумикан. Он действительно приехал в Хабаровск из охотского Чумикана в середине девяностых и по правилу деревенского происхождения взялся за грязную работу в местной жилконторе. Благодаря несознаваемому трудолюбию и врождённой жестокости северянина, за двадцать лет трудоустроенной активности он смог пробился в начальники и на несколько лет обрёл чувство собственного достоинства и ворованную роскошь. Но потом, когда Бог наступил на город, вокруг трескался асфальт, рвались энергопровода и лопались теплоцентрали, разнося износ и погибель основным фондам, он вдруг обратно вспомнил, что по факту жизни всегда был ничтожество и клоп. И что совсем никто не печалится в этот миг о его скором списании из живых. От такой собственной напрасности он устыдился амбиций прошлой жизни, взял метлу и стал сгонять сор с того места, где его застала

божественная катастрофа, перестав считать себя за важный кадр.

Тогда в момент прозрения одет Чумикан был в чёрный с отливом Armani tailored, особо сшитый на его неясную коренастую фигуру. За все странные недели пока Бог стоял на районе, и Чумикан гонял вокруг его пятки дорожный мусор, итальянский заказной костюм совсем не запачкался и даже не сделался пыльным. Это «чудо незапятнанности» служило бывшему начальнику лишним подтверждением правильности выбранного покаяния и яснее поддерживало в нём сознание собственной необязательности для правильного мира.

Кузьма с досадой глянул сверху на одетого «с иголочки» Чумикана и, ничего не ответив, зашёл обратно в квартиру. Наваждение детства стремительно рассеялось из-за бесцеремонного обращения к нему взрослым образом асфальтного дворника. «Тоже мне, Степаныч…», – проворчал Кузьма и пошёл на кухню пить какой-нибудь горячий напиток.

*

Когда случилось божественное пришествие, Кузьма Липатов его проспал. По свидетельствам очевидцев, в то утро над землёй носились чёрные ветры, что-то гудело в небе, и обонятельно в среде присутствовал запах сильной гари. Наличное население привычно пеняло на древесные пожары в лесной стороне близ города. Поговаривали, что военные запрещают пожарникам ходить туда с шлангами, чтобы не рассекретить вертолётный аэродром с миротворческой мощью. Взамен они предлагали всем патриотично игнорировать дым и запах в целях возрождения национального величия. Городское простолюдье сдержанно покашливало в ладонь и привычно проклинало особыми одинаковыми словами и военных, и пожарных. А заодно ожидало детонации боезапасных хранилищ от близкого жара, как то бывало в прошлые годы.

По этой причине в миг, когда что-то огромное наступило на город, местные лишь привычно пригнулись от оконных брызг в надеждах на скорую компенсацию губернатором стекла и мелких увечий.

Однако, не дав человечьим массам составить для себя уточнённую картину происшествия, Бог сразу сделал своё первое всевышнее действие, отделив грешников от праведников. По крайней мере именно о таком принципе отбора постоянно утверждал впоследствии епископ Бабенко. Грешники, коих оказалось процентов девяносто девять с запятой и более, встали с карачек, повылезали из завалов, отряхнулись и молча покинули окрестности божественной стопы, намереваясь идти пешком к московскому трону с жалобой на неудобство и произвол. А праведники остались блюсти веру и пребывать в загадочной благодати. Всего по улице Рокоссовского, где существовал по прописке Кузьма, праведников набралось семь человек включительно с ним.

Сам он проснулся тогда в полном неведении среди дня, и только выйдя на балкон, въявь узрел перед собой Бога с задней части одной из ног.

Первые дни Кузьма, как и другие праведники, провёл в сомнениях. Уходить отсюда ему не хотелось, потому как в других местах не было никого, готового дать ему кров и быт по праву родной близости. Здесь же ситуация осуществлялась непредсказуемо и малопонятно. Исчезли сотовая связь и интернет, умолк телевизор, бросив оставшихся без официального отношения к действительности. Что как бы намекало на серьёзный предстоящий коленкор.

Однако в квартире по-прежнему имелись вода и электричество, что указывало Кузьме на серьёзное персональное послабление среди общего апокалипсиса.

Липатов попробовал было помолиться, но на середине вдруг засмеялся и перестал. Ему было решительно непонятно в каком процессуальном статусе он сейчас перед Всевидящим Оком: приговорённый, обвиняемый или свидетель. Он вспомнил как в юности его уже порицали в уголовном порядке за один поступок. Тоскливое равнодушное негодование судивших его тёток вызвало в нём тогда осознанное презрение к происходящему, полностью убедив в собственной правоте.